-- Люблю... -- сказал он вслух и поморщился, как от боли.
Китель его сверкал нарядным белым пятном и быстро мелькал в дачной зелени. В несколько прыжков вбежал он на высокую железнодорожную насыпь.
Без всяких рассуждений стало ясно, что его судьба ломается, и он здесь ни при чем -- обманет своего друга, обманет самого себя. "Фу ты ну ты -- ножки гнуты..." -- процедил он сквозь зубы и усмехнулся.
Пусть все идет к черту.
IV
Занавеска рванулась в окно, метнулась по столу, смяла газетный лист и чуть не задула лампу. Ветер опять подхватил ее, швырнул наружу, и принялся закидывать кверху. Зашумели протяжно и длительно кусты и деревья и их свежий густой шум понесся, как корабль на поднятых парусах. Аржанов потушил лампу и, стараясь не шуметь, прошел через террасу в сад.
Томила темная душная ночь. Воздух изнемогал, метался и замирал без движения. Чувствовалась недалекая гроза. Точно чьи-то длинные шелковистые ресницы касались щек, чьи-то жаркие губы были вблизи. Казалось, слышно биение молодого сердца. Так было душно и необычно.
И в ответ на зов природы хотелось распахнуть свою душу, пустить глубоко в сердце взволнованный ветер, шум листвы, слиться со всем этим и самому понестись, как несется корабль на поднятых парусах, понестись далеко -- туда, где еще душнее, еще темнее.
Русалка-жизнь невидимо была рядом. Это она звала в душную темноту. Ее ресницы касались щек. Ее губы манили. Она распускала длинные зеленые волосы, вздрагивала всем телом и навевала неясные предчувствия. И следом за ней несся порывистый ветер, и длительно и протяжно шумели кусты и деревья.
Даже липы проснулись. Сначала удивились, не поверили, раскачивались недовольно и тяжко. Потом порыв охватил и их. Стряхнули свою старость... "А-а-а" -- понеслось по самой темной аллее. Узнали.