Ветер срывал с Аржанова китель и не давал стоять на месте, точно убеждал идти куда-то, стыдил за неподвижность в ту минуту, когда томится русалка-жизнь, не знает, чего ей надо, и смотрит зелеными загоревшимися глазами в глубь темной ночи.
Аржанов пошел на дорогу.
-- Гроза будет. Тучи-то, тучи.
С ног до головы его обдало сухой пылью и горячим от прилившей крови воздухом. Как молода земля! Боже, как молода! И почему-то жаль было, что она молода. Будто ей предстояло пережить все то, что пережил Аржанов -- веру в Бога и безверие, увлечение Марксом и Михайловским, а потом утратить свой русалочий облик и гладко-нагладко причесать ненужные в старости волосы.
Лиственный гул вернулся. Побывал где-то далеко и опять пришел, густой и свежий. Бродил по саду, как бродит влюбленный мечтающий юноша. Рассказывал про какую-то русалку и сам не знал, верить себе или нет.
"А-я-а..." -- шумели столетние липы. Поверили. И нагибались к маленьким кустикам, расспрашивая их: нет ли в траве новых следов, не видели ли они чего. Им так удобно. Растут у самой земли.
Нет. Ничего не видели. Посмотрят еще. Может, тогда.
Липы сомневались в их зоркости. Наверное, недосмотрели. Они глупые и маленькие. "Глупые..." -- шумели липы. Сами нагибались к земле и чего-то искали на ней прищуренными глазами раскидистых веток.
Нет.
И веткам не верили.