Ну, что ж, возьмет на себя объяснения, предложит разъехаться, устроит с денежной стороны.
Взгрустнулось. Жизни нет. И даже слова, приходящие в голову, как клочки испорченной бумаги, ненужные какие-то, бессмысленные. Каждое из них потеряло душу и осталась одна оболочка. Шелуха осталась.
И о чем говорить?
Полюбить она имела право. Живой человек как-никак. А любовь дает второе право на жизнь с любимым человеком. Старые связи должны здесь уступить и стушеваться. Ничего не поделаешь.
А хорошо, если бы без всяких переговоров. Так: проснуться утром одному в пустой покинутой даче, надеть халат, и весь день, даже много дней просидеть, не двигаясь.
"Скажу... -- решал Аржанов. -- Все равно кому-нибудь надо. А она не привыкла. Может, боится".
Он тяжело вздохнул.
Отчетливо представилось, как уходят маленькие детские голоски, скакалка из красной, синей и белой бечевок, сачок для ловли бабочек и разговоры о Гулливере, тиграх и львах. Нарисовал себе, как будет укладываться Софья Николаевна. Увидел, красные туфельки на высоких каблуках, поставленные рядом, корсет, брошенный второпях на кресло, щипцы для завивки волос, -- все милое, привычное, домашнее.
И точно было жаль расставаться не с Софьей Николаевной, а с ее красными туфельками, с газетой, которую она проглядывала по утрам, а потом откидывала с обиженной гримаской.
Затомило. Каждый день совместной жизни припоминался милым и любящим. Каждый день ласкал по-особому, смотрел своими глазами.