Аржанов говорил, чтобы скрыть смущение, и застегивал ворот на рубашке, достал из буфета вторую рюмку и держал в руках. Буре шагал по комнате.
-- Это моя постель. Она вам мешает. Сию минуту приберу. На холостом положении, так и неглиже. Старые студенческие привычки. Да и опустился малость, надо признаться.
Он ушел с постелью и рюмкой. Вернулся умытый, с мокрыми приглаженными на висках волосами, в застегнутом на все пуговицы засаленном сюртуке, на котором красовался академический знак.
-- Может, рюмочку со мной выпьете. Кажется, чистая.
Посмотрел на стекло на свет и налил дрожащей рукой.
-- Садитесь, Владимир Евгеньевич. А себе я табуреточку. Привык к ней. Сейчас вернусь. Простите.
И через минуту вернулся с кухонной табуреткой.
Буре волновался. По мускулам красивого загорелого лица пробегали мелкие судороги. По глазам было видно, что он напряженно думает и страдает от все возникающих новых дум.
Он молчал и курил большими затяжками. Черные вьющиеся волосы сверкали на солнце, как темная сталь.
Аржанову представилось, что этот человек весь сделан из металла, что и мысли у него крепкие, металлические.