Аржанов подавил вздох и объяснил:
-- Вся обстановка у тебя. А разве грязно? Вчера мыли и чистили целый день.
Жена капризно повела плечами, расширила ноздри, хотела что-то сказать, но только устало махнула рукой.
-- Расскажи, как и что сделать. Можно еще всякой всячины с чердака принести. Отдохнешь и тогда распорядишься. А сейчас самовар и закуски подадут. Поди, хотите с дороги. Я твоего печенья приготовил. Знаешь, любимого?
-- Все кости ломит, -- жаловалась Софья Николаевна. -- Ночь в дороге, ели кое-как и кое-что. В вагонах солдатье. Просто, ужас. Галдят, кричат. Бабы воют. Измучилась я совсем. Голова болит.
Лицо ее осунулось, побледнело и под глазами были круги. Бессильно опустилась на стул и застыла в изнеможении.
Федя тихо сказал отцу:
-- Как дядечка уехал на войну, мама все время такая. На тебя она нисколько не сердится.
Аржанов хлопотал об устройстве комнат. Дети бегали к полотну железной дороги, к яме, где водились тритоны и водяные жуки, и радовались, что будут спать на сене. Сонечка пришла за мамой, чтобы увести ее смотреть на георгины, но Софья Николаевна отказалась.
Дети щебетали, не переставая. Две ласточки сразу оживили и наполнили большой пустой дом. Прислушиваясь к их лепету, Аржанов чувствовал неловкую совестливость за свои серые думы и обиды. И его порывало подойти к жене и убедить ее быть веселой и ласковой, чтобы дети ничего не заметили.