Зеленый сумрак мягко и влажно сгущался в саду, заглядывал в окна и от вечернего холода кутался в красные лучи заходящего солнца.
Ожидалось последнее, и это последнее жутко оттенялось веселыми возгласами детей и простодушным, доверчивым молчанием сада.
И когда Аржанов, отдавая разные распоряжения, ходил по комнатам, ему все время казалось, что большая молчаливая дача недовольна его необычным поведением, что она морщится на каждое его слово. Он умерил шаги и голос. И конфузился перед ней, как перед живым мыслящим существом.
-- Ну тебе я все устроил, Сонечка. Может быть, посмотришь?
Жена встала и пошла за ним следом.
-- Вот твоя комната.
В бывшей спальне Софьи Николаевны, нарядной и уютной прежде, стояли только больничная кровать, кругленький столик и два стула. На стене висело потрескавшееся зеркало без рамы.
-- Моя? -- с ударением переспросила Софья Николаевна.
Она брезгливо втянула в себя воздух, подогнула одеяло, чтобы увидеть простыню, и потрогала, какой матрац. Ничего не сказала. Только вздохнула. На минутку присела на подоконник и скользнула глазами по тщательно вымытому полу.
Аржанов расстелил перед кроватью маленький коврик. Он видел нищенство, которое предлагал жене, и сердце мучительно сжималось от стыда и боли. Конечно, это случайная обстановка и ее убожество можно сгладить душевным уютом и бережным отношением друг к другу. Если бы она только захотела понять. Но она -- женщина, любимому человеку простит все, а нелюбимому даже достоинство в вину поставит.