Он глядел на ее недовольный обиженный вид, и ясно и определенно, как никогда раньше, понимал, что никакая логика, никакая сердечность, никакие уступки ему не помогут. Между ним и женой выросла глухая стена и эта стена навек.
Душа опустошилась. Бессильно замерли слова, и у дум опустились крылья. Оживление, вызванное приездом жены и детей, праздничное и принарядившееся, стало вянуть, как сильно помятый цветок. Что он может дать еще, когда все отдано давно? Жизнь. Но она не нужна. А красоты и молодости у него нет.
Прошли в столовую. Буфет был раскрыт и на полке стояли две нераскупоренные бутылки с водкой. Рядом бумажный тюрюк с солеными огурцами и тарелка с рыжиками. Софья Николаевна поморщилась.
-- Ты никак пьешь? Опять за старое.
Аржанов подумал, было, ответить, что для нее должно быть безразлично: пьет он или нет. Но взглянул на равнодушное немое для него лицо жены и удержался.
-- Расскажи что-нибудь про детей?
Жена скользнула по нем утомленными, полными своих дум глазами и подозрительно насторожилась. Не глядя, сказала:
-- Что же рассказывать? Здоровы -- сам видишь. А думаешь, что им плохо жилось, расспроси у Феди или няни. Скрывать не будут.
Аржанов сразу осел.
Ну, хоть притворилась бы она. Умеет же быть вежливой и любезной с Екатериной Григорьевной и другими знакомыми. Или он для нее -- пустое место, с которым можно совсем не считаться.