Попробовала было разобраться, что и как, начала винить мужа, но дремота пересилила, и думы смешались со сном. Она зевнула и устроилась на правом боку, подложив голову под маленькую подушку.
Снился один и тот же сон. Медленно и тяжело шел поезд, переполненный солдатами, похожими на переодетых мужиков. Солдаты горланили, лущили семечки, играли на гармонике, и на каждом из них были громадные порыжевшие сапоги. Один из солдат -- тот, что был в середине последнего вагона, -- пялил на нее нахальные пьяные глаза и локтем толкал соседа, чтобы и он делал то же самое. Веснушчатое лицо ухмылялось; ярко-красная борода была противна... Так и чувствовалось, что он грубиян, пьяница и никого и ничего не боится. Порывало крикнуть, что он не смеет смотреть на нее и что она нажалуется на него офицерам. Бородач подмигивал правым глазом и локтем толкал соседа. А потом кричал: "Напрасно сердишься, барыня... Подожди -- ранят ужо, так твой сударь отхаживать будет".
Софье Николаевне очень хотелось ответить, что нет... никогда. У них на погонах написана цифра "26", а Буре назначен в 37 дивизию. Она, кажется, и проснулась, крикнув, что Буре в 37-ой дивизии.
Рядом в комнате раздался тупой короткий звук и после него упало что-то большое и тяжелое. Зазвенела посуда в буфете, и долго тоненькой и жалобной ноткой позвякивали рюмки.
"Неужели пьет... Вот человек" -- подумала Софья Николаевна про мужа. Брезгливые мурашки побежали по спине. Напрасно она согласилась приехать. Только лишнее беспокойство.
Крепкий утренний сон разом вытеснил думы из головы. Грудь задышала свободнее. Одна рука свесилась с кровати. Губы полуоткрылись.
Разбудил торопливый стук.
-- Барыня... барыня...
Софья Николаевна впустила няню к себе и кинулась под одеяло. Старуха, перепуганная и растрепанная, с трясущимися руками встала посреди комнаты и ничего не могла выговорить. Потом перекрестилась и перевела дух.
-- Барин...