Она быстрым движением соскакивает с дивана, встряхивает волосами, густые черные космы которых рассыпаются по капоту, берет брата за руки и становит его рядом с собой.
-- Видишь, и поговорила, как следует... Я всегда прикидываюсь... Привыкла... А теперь сам слушай... Тебя учить буду... Помнишь, о чем толковал мне раньше... Твердил, что богатые и бедные есть, капиталисты забрали все и не дают ни жить, ни умирать... Так ведь? Не путаю... Сказал, кто честный -- бороться должен, в тюрьме сидеть... Милый! Все ты знал, знал, отчего рабочим и крестьянам тяжело, отчего войска в народ стреляют. Проглядел только, что везде одно и то же, что есть, которых много любят и которых совсем не любят, что есть, кто живет сто лет и кто один год... Те же богачи, те же нищие... Подумай, Петя, сколько. Красивые, безобразные; здоровые, калеки; умные, идиоты. Не могу я верить, ни во что не могу.
Катерина все говорит... Назарий Гаврилыч теперь решительно ничего не понимает. Сидит, опустив голову... Сердиться она перестала, а горячится, между тем, словно спор ведет. Держит брата за борт тужурки и не отпускает.
-- Создай, Петя, если можешь, другую жизнь... Такую жизнь, где бы не было вот таких, как я теперь... И тогда приходи и зови, куда хочешь. Всюду пойду... к отцу... к тебе... На улицу. А теперь не верю... Пусть Бог приходит с небес и говорит то же самое... Все равно... Не может этого быть, чтобы красоты, ума и здоровья на всех не хватило, чтобы здесь также обделили... А если так, -- ни тебя, ни Бога нет и трын-трава мне все. Слышишь?
"У них переговорено верно раньше, что она сыплет словами, как горохом... -- решает Назарий Гаврилыч и высматривает местечко, куда бы положить приготовленный на всякий случай конверт с деньгами. -- Чтобы там ни толковала, а и в ейной жизни пригодится".
Петр, видимо, хмурится... Озадачила она его. Тоже верно ум есть, хоть и женского пола.
-- Значит, не едешь, Катя... Твое дело, в конце концов... А жаль. Будешь сидеть здесь и не до этого еще додумаешься... Плохо, когда человек по самому себе жизнь мерит... Все завяжется в узел. Ну, прощай, коли так.
Назарий Гаврилыч тоже прощается... Петр решил... Следовательно, иначе нельзя. Сказать бы ей еще что...
-- Не поминай меня лихом, Катя, а?
Конфузно ему делается... Пожалуй, теперь тоже обмолвился неудобным словом... Чувствует, что краснеет. А перед детьми не хочется выдать себя... Никогда не следует слабость при них обнаруживать.