-- Вот что, отец, слушай... не придавай только особенного значения. Я на всякий случай... Если что-нибудь стрясется, помни, что я честный человек, и никто меня не смущал.
-- Хорошо, сынок... Ты меня не забывай... Слышишь! Если, что не так, прости...
Обнимает его Назарий Гаврилыч в последний раз, прикасается губами к горячим молодым щекам, оторваться не может... И слез теперь не совестно. Потом машет платком, облокотился на перекладину... А вагоны уже ползут -- бегут вагоны.
Поля пошли мимо... Едва-едва пятнами опушил их белый снежок. Небо серое, тихое... Сторона иная... В надвигающемся вечере, в тенях, которые он набрасывает, кроется баюкающая нежная печаль, точно кто-то утешает эти унылые голые поля. Березы треплются от ветра, жалуются на холод... По канавам осталась еще жесткая высокая трава, обожженная летним солнцем... Безлистный кустарник чернеет внизу. Он точно цепляется за насыпь и хочет вползти наверх. Назад бегут телеграфные столбы... А поезд несется, несется...
Назарий Гаврилыч пошел в вагон, сел на свое место... Напротив его развалился толстый, румяный человек и сосредоточенно отдувается. Водкой от него слегка попахивает. Дремлет, но видно, сон не идет. Открыл мутные глаза... Ус правый вытягивает, щеку надувает и смотрит на кончик этого уса... Забаву такую придумал... И сам удивляется, какой ус у него длинный, пушистый; доволен он этим, ухмыляется про себя.
-- Виноват... -- говорит, протягивая ноги. -- Не мешаю вам. Извините за беспокойство.
-- Ничего... На меня не смотрите... Как вам удобнее.
Знакомство завязывается...
-- Я фельдшер Сундуков. По делам общественным и политическим в столицу ездил.
-- Слушаю-с... -- замечает Назарий Гаврилыч и про себя объясняет, кто он, куда едет и зачем был в Петербурге.