-- Студент у меня сын, видите ли... Погостил у него с недельку, да вижу, что мешаю, и вот назад восвояси.
-- Нынешние дети... это вам сказать озорники.
Опять ноги расправляет... Никак ему не поместиться... Хмель, видно, гуляет.
-- Студенты эти самые... Не дай Бог... Ничего не признают... Я человек спокойный, про себя вам скажу... Живу вот в свое удовольствие, и никто меня пальцем не смеет тронуть, -- не то, что в тюрьму посадить... В царской партии я состою... Русский патриотический человек... И не скрываю этого, а горжусь... А их не люблю... Вы уж извините меня.
Ноги убрал... Так и разговор кончился... Сидит, щеку надувает, ус вытягивает.
Поезд несется, несется...
V.
Мокрой холодной осени конца не будет. Березы поверили этому, роняют желтый лист и иногда незаметно плачут... Грязно, серо... Грусть пробуждают поезда, которым приходится долго-долго трястись по одноцветным равнинам, где теперь воля порывистых ветров... А под шум деревьев думается, как нарочно, особенно много... И словно в думах человеческих тот же протяжный, треплющийся шум... Покорны, жалобны осенние думы. Без конца умирают листья каждый день, и лежат они мертвые на дороге, на траве, пока ветер не забросит их в кусты и канавы...
Торжествует ветер теперь...
Выйдет красное потухающее солнце. Поглядит на убожество зимнее... Все в порядке? -- Да, все в порядке... Унылые дороги заблудились в безлюдных полях, леса обнажились, и ржавчина ест румянец рябин... Ночи теперь, как будто находишься на дне глубокой темной ямы, где сыро и скользко... И то, что каждый человек одинок -- ясно до боли, так ясно, как ясен месяц, когда с неба ушли веселые облака... острый, одинокий месяц.