Окна Орлинского вокзала забрызганы каплями дождя и подернуты беловатой мутью... На акациях почти не осталось листьев... Жандарм Григорьев ходит в застегнутой наглухо серой шинели и с фуражки у него снят белый чехол.
Назарий Гаврилыч думает о том, что у Пети скоро начнутся занятия... Эти думы доставляют ему много счастливых минут. Рисуется что-то деятельное, хлопотливое.
"Люблю я суету... -- признается он сам себе, -- характер у меня такой: все бы быть на людях, слушать, рассуждать..."
О поездке своей в Петербург в последнее время вспоминает он редко... Может быть, от того, что новое, чего не осилить уму, вносит она в постоянные излюбленные предположения.
"А там и Рождество будет... каникулы у них... Тянутся думы в еще не пришедшую белую зиму... Пожалуй, Петя и навестит... Пора ему... Давненько не бывал... Захочет родные места посмотреть"...
Теплая радость волнует душу, и делается весело и легко. Назарий Гаврилыч распоряжается, чтобы Григорьеву дали закусить. Сам назначает закуски...
"Солененького ему... Потому пьющий человек"...
До прихода поезда еще целый час... Почтовый это поезд, привозит письма, газеты... Из соседних имений к его приходу нарочно лошадей присылают... Вон человек помещицы Гурьяновой ходит... В крайнее окно виден тарантас графа Оскольского... Эти всегда заблаговременно... Каждый из них торопится письма пораньше получить... А то жди, когда привезут... Бывает, что чиновнику в сутки не разобраться. Груды писем около него лежат... Поработай тут.
-- Женился бы ты, Григорьев... -- от нечего делать советует Назарий Гаврилыч жандарму. -- Вот бы и сидел около подруги жизни в свободное время. А то места тебе нет... только глаза мозолишь... Не о ком думать, видно...
-- То и хорошо... Заботы никакой нет, и пилить тебя права никто не имеет.