Назарий Гаврилыч открывает глаза, смотрит на спокойно спящую жену, и его охватывает горькое чувство обиды.
"Трудись для них... Только дрыхнут... только дрыхнут..." Сколько раз хотел он поделиться с женой тем, что накипело в душе -- неопределенными страхами, недоуменьями о Катерине, предположеньями о Петре. Может быть, совсем бы другим человеком стал, а не одной фамилией. Теперь что -- года прожиты, ласки никому не нужны, и все, что надо сказать другим людям, посеять, как зерно, говорится только самому себе.
"Жизнь... это называется жизнь. Бабы, -- презрительно усмехается Назарий Гаврилыч, -- и слово для них такое подходящее придумано".
"Мы с Петей их любить не будем... Лишим этого... Души не понимают они".
Старое изношенное сердце бьется громко. Давно начало стучать оно... Шестьдесят один год назад. И теперь точно жалуется на свою судьбу, на то, что на его долю не выпало минут взаимного понимания и сближения, без которых никакое существование не бывает полным.
II.
Утром приходится подниматься рано... Поезд номер двадцать один стоит восемь минут. Пассажиры торопливо пьют чай и кофе, едят горячие свежие булки и набирают с собой бутербродов. Много заспанных лиц промелькнет перед Назарием Гаврилычем. Приходят с чайниками и берут кипяток. Торговля идет бойко...
Но точно все это сон, а не жизнь...
Минуты за две перед отходом поезда буфет пустеет. В большие вокзальные окна виден ряд желтых и синих вагонов. Третий звонок... Вагоны медленно трогаются, не хотят бежать на ветер и дождь, но не их воля, и скоро от поезда мелькает один хвост.
Жандарм на ходу стягивает парадные белые перчатки и отряхает с фуражки блестящие дождевые капли. Он не выспался, лениво изгибается и похож на кота, которого дети только что прогнали с теплой лежанки... Неприятно, а ничего не поделаешь.