-- Снеси Григорьеву чаю... -- посылает к нему Назарий Гаврилыч одного из слуг. -- Пусть поотойдет...
"Ты уважишь и тебя уважут..." -- думает он, наблюдая, как Григорьев, брякнув шашкой, садится в темный угол, чтобы не быть на виду.
Ветер бьет в стекла окон чахлыми ветками акаций... Мутно виднеется просторное безграничное поле, высокая насыпь железнодорожного пути, каменная водокачка. Все давно знакомое, изученное до мельчайших подробностей, как собственное лицо.
-- О, Господи... -- зевает Назарий Гаврилыч и по вкоренившейся привычке предается воспоминаниям.
* * *
Петя еще спит в своем сонном Петербурге, до которого семьсот с небольшим верст... Назарий Гаврилыч трясется на извозчике по каменной мостовой, с любопытством озирается и отмечает всякое нововведение. Приехал он по Катерининому делу, решил, что в последний раз. А заодно посмотрит, как Петя живет, какие у него товарищи. Раннее, раннее утро... Свежо... Чуть-чуть золотится октябрьское солнце... Мимо идут каналы со старыми чугунными перилами, хмурые, чем-то недовольные церкви и еще больше недовольные, угрюмые дома... Холодно, неприветно... От резиновых шин комками отлетает грязь... Дворники лениво метут панели...
В Петиной комнате негде повернуться... Высоко она, под самой крышей... По столу разбросаны книги, чертежные инструменты, разные бумаги; здесь же рассыпан желтый свежий табак. На стене портрет молодой красивой женщины с гладко причесанными волосами, каких давно никто не носит, в черном платье и с серой косынкой. Рядом с ним, немного поодаль, другой -- мужчина в арестантском халате, с кандалами на руках, угрюмый и сосредоточенный.
Петя высовывает лицо из-под одеяла, мычит что-то, протирает глаза.
-- Ты это, отец?
-- Я, сударь мой, я...