Назарий Гаврилыч с холоду потирает руки и от волнения топчется на одном месте.
-- Чайку бы, Петя... можно, а?
Петр одевается, входит в роль хозяина, распоряжается, куда поставить отцовские вещи, кричит прислуге, чтобы ставила самовар. Рослый он... Молодец молодцом... Настоящий гвардеец... Говорит коротко, отрывисто.
-- Чьи это у тебя портретины?
Сын отвечает не сразу, мажет хлеб маслом и тут же набивает папиросу. Потом разливает чай.
-- Вот что, отец... Чтобы не было недоразумений -- заключим условие. Надо что по делу, -- спрашивай, посылай, куда хочешь сам води... А что касается остального, -- с минуту он думает, -- того вот, что вроде этих портретов, так предоставим их самим себе. Висят и пусть висят. Понимаешь?
Назарию Гаврилычу хочется поговорить об этом предмете подробнее. Студент он... Значит, с товарищами заодно... Иначе, верно, нельзя. Но он смущается и робеет... Больно круто Петр заговорил... Блюдечко дрожит в руке у старика, ударяет по зубам, чай обжигает горло. Неловко показать, что конфузится -- отец все-таки... Напрягает все усилия, чтобы не выдать себя; не передохнув, пьет второе блюдечко.
-- Куда ты торопишься?
Заметил. Ишь острый глаз какой... Назарий Гаврилыч отрывается от чая, сосредоточенно вздыхает и придумывает, что бы рассказать.
-- А у нас... мать твоя... цыплят этим летом разводить вздумала. Лежала, лежала на боку, да, видно, заботы и одолели. Наседку толстуху этакую вроде себя выбрала, десятка два яиц, кажись, подложила. И что ты скажешь? Насмешил Господь... Все двадцать штук болтунами оказались. Точно шутку кто выкинул. Любопытно, сударь мой, а?