Его влекло в мелочную лавку, и он высиживал там иногда по целому часу. "Судьба моя неизвестная"... -- приходило тогда в голову. Щемила смутная печаль. И было безразлично, что случится.
Сам батюшка пришел однажды к Кузнецову снять мерку. Кузнецов любовно и осторожно пощупал его в разных местах ноги.
-- В самый раз потрафим. Самосильно довольны будете! -- пошутил он и, не одевая фуражки, проводил батюшку до станции.
Батюшкины штиблеты вышли одно загляденье: легкие, изящные, удобные. Даже носить их было жалко. И батюшка в благодарность, напоил Михайла Егорова чаем. Канарейка распелась в то утро в батюшкиной столовой звонкими, трещащими трелями. Матушка, варившая варенье из лесной малины, стремительно вбегала то за сахаром, то за ягодами, то по ошибке, впопыхах. Лицо у нее было потное, красное, взволнованное. Белые, мягкие руки, с засученными выше локтя рукавами, соблазнительно мелькали в глазах Кузнецова.
-- Хорошо у вас, батюшка... -- сказал он, опрокинув стакан на блюдце.
-- Квартирка ничего, веселенькая.
-- А в архиреи вы можете?
-- Вот, жена помрет...
-- Ну, это, знаете...
Кузнецов сделал подобие улыбки, поправил смятую скатерть и приподнялся.