"Превосходно!" -- вертелось у него весь день в голове, и воображение рисовало объемистую Ольгу Митревну, голые, холеные руки, беседы с батюшкой. Ночью, размечтавшись, он долго не засыпал. К грезам о будущей сладкой жизни мимолетно примешалось воспоминание о гулящей Маланье, подруге "Черта", походившей больше на мужика, чем на бабу. "Груба она очень и притом пьяница!" -- отдал Кузнецов последний долг ее памяти.
* * *
Теперь душа была всецело во власти заманчивых мечтаний о надвигающемся счастье, о малиновом варенье и уютном домике в четыре окна, а не то даже больше.
Отъезд "Черта" и другой публики не произвел на него сначала особого впечатления. Первое время он не заметил даже, что "Черта" нет. А когда рассказали, как тот в последний раз отделал своего шурина, жандарма, Михайло Егоров наморщил светлые брови и раздраженно обронил:
-- Непутевый человек, по всему видно. Почему, за что такое, скажите, оскандалить неповинного человека? Их, мерзавцев, не трогают... Не понимаем мы этого.
-- "Черт"-то, мамаша, вы слышали? -- с деланным изумлением рассказал он матери. Зло разобрало его, точно обиду нанесли не жандарму, а лично ему, Кузнецову.
Но осень все же дала знать о себе. Работы стало меньше, да и была она неинтересная, мелкая, случайная. Дожди пошли. Свободного времени некуда девать. Березы в саду растеряли золотой, нарядный лист и как-то пригнулись, точно совестились, что зря, ни за что ни про что утратили свежесть, молодость и красоту. Подсолнечники стояли как виноватые. Стебли их сморщились и потемнели. Мятые, трепанные шапки повисли бессильно... Ухабистая, покрытая лужами дорога мало выделялась от грязноватого фона обесцвеченного и невыносимо однообразного поля. Михайло Егоров смотрел на унылую картину и просил у матери кваску, хотя пить вовсе не хотелось.
-- Осенью всегда скучно, мамаша. Такое уж время года. В субботу на всенощной народу почти не было. И бас запил. Вместе него Анкудим Охапочкин пел. Он на разные голоса может. Синице тоже отлично подражает... -- пробовал завязать разговор Кузнецов.
-- Правда твоя, Мишута, скучно. И мне скучно. Медведь скоро берлогу рыть будет... -- соглашалась старуха.
Она сидела у кухонного стола, подперев голову высохшими руками, и глядела куда-то в сторону тусклым, безжизненным взором.