-- Прилечь разве?
-- Все вы спите, мамаша!
-- Что же делать, сынок? Старость песен петь не умеет. Тебе по улице пройтись и то развлечение. А у меня было это, да прошло. Года и нужда один сон оставили.
-- А то и в самом деле пройтись разве?
-- Поди, прогуляйся. Воздухом подышишь, потолкуешь с приятелями, время-то, глядишь, и к ночи.
Михайло Егоров старательно начищал щеголеватые сапоги, фабрил усы пахучей помадой, вертелся перед засиженным мухами зеркалом и, предупредив, чтобы мать без него не ужинала, шел на улицу.
Там было пусто, покинуто и холодно. Ни одного яркого пятна. Люди спрятались по домам. Птицы улетели. Тучи сплелись в серую, ровную ткань и не собирались расходиться. Нехотя моросил мелкий дождь. Казалось, что жизнь остановилась на самом неинтересном месте. Один ветер не хотел угомониться и метался из стороны в сторону, срывая злобную тоску на обнаженных, жалких деревьях.
В лавочке у Ольги Митревны никого. Она сидела, положив голову на конторку, и дремала.
Кузнецов захлопал в ладоши. Заспанное, подпухшее лицо с неудовольствием повернулось к нему.
-- Зимогор я, Ольга Митревна! Вот и пришел к вам разделить тоску и скуку.