-- Лимонадцу? -- повторил буфетчик.
-- Оглохли вы, что ли?
-- Не оглохли, а за день утомишься и не человеком станешь, -- не то на уме.
За два столика от Кузнецова пьянствовали железнодорожные: багажный и билетный кассиры и с ними застрявший на зиму в "Ознобишине" чиновник какого-то ведомства. У них было весело. Чиновник рассказывал сальные анекдоты и в некоторых местах громко причмокивал, подчеркивая значение этих мест. Толстяк, билетный кассир, приходил в восторг и просил повторить.
-- И кто придумает такие вещи? -- удивлялся он. -- Голова верно.
Багажный не принимал участия в собеседовании, пучил налившиеся кровью глаза и тыкал указательным пальцем в солонку.
Потом он, путаясь и сбиваясь, заговорил. Голос постепенно повышался, окреп и сделался жестким и сильным. Мускулы лица нервно подергивались.
-- Самая паршивая дорога во всем мире -- наша. Все воры, все грабители! Подлец на подлеце. И я, как честный человек, брошу ее или сойду с ума. Что-нибудь одно. Что-нибудь решительное. Не перебивайте! Михаил Воинов сам знает, что говорить. Клянусь, что брошу. Вот образ, видите?
Он размашисто перекрестился.
-- Я не пьян еще. Буду пьян. У меня заповедь такая на каждый день. Но никто не смеет сказать мне: "Ты, Михаил Воинов -- прохвост". Все воры, все грабители! Чужое имущество в дом к себе тащат. Отца родного убьют. И служить с ними вместе я не желаю. Понимаете: не желаю! Эта форма -- кровная обида моей личности. Жжет она меня.