-- Хорошо, Ксения... Теперь слушай внимательно, что я скажу. И знай наперед... безо зла, чтобы после укоров не было. Для твоей же... и моей, -- добавила она, -- пользы. Валерьян Яковлевич... Бог с ним... пускай делает, что хочет. Он не мой родственник, и указки читать могут ему его родители. До бумаг его больше я не дотронусь и тебе говорить о нем не буду.
Она в тон своим словам подымала и опускала правую руку, и Ксюша больше следила за этими движениями и за тем, как шевелились пухлые губы сестры, чем вникала в смысл ее слов. Марья Ивановна на минуту задумалась. На ум ей пришла очень трогательная мысль, и она не хотела расставаться с ней сразу, потому что сама растрогалась.
-- Ты меня, Ксения, знаешь, слава Богу, не первый год, и между нами, кроме как сегодня, черной кошки не пробегало... Вот что...
В глазах ее заблестели слезы.
Ксюша посмотрела на нее внимательно и заметила в углах век маленькие частые морщинки. Но ей нисколько не было жаль сестры.
-- Что ты, Маня, по мне, как по покойнику. Сама говоришь, что ничего особенного.
Марья Ивановна остановила ее плавным движением руки.
-- Подожди... я не кончила. Ты многого еще не знаешь. Пришло время, Ксюша, когда родные делаются врагами, а чужие... те, которые с ветра пришли, без роду-племени, занимают их место... Но говорить об этом я не буду. Вижу, не нравится...
Ксюша не возражала. Марья Ивановна достала платок и вытерла глаза. Она совсем расчувствовалась.
-- Пусть... Не поправишь теперь, поздно... А раньше глаз не было, все думала, пустяки... Не морщись, больше не буду. Только, как мать, как старшая сестра твоя, прошу для себя одного. Я Валерьяну Яковлевичу по добру вежливо предложу искать другую квартиру, ну, хотя бы под тем предлогом, что к нам тетя Зина погостить собирается... Ты в этом мне не мешай, и все у нас пойдет по-старому. А сама можешь вести с ним знакомство, сколько хочешь.