-- А когда ты скажешь ему?
-- Завтра.
Ксюша быстро сообразила, что утром она успеет начать этот разговор снова, а сегодня во всяком случае Валерьяна Яковлевича предупредит. Такой поворот ей был даже приятен, потому что на сегодняшний день давал полную свободу действий, но она согласилась не сразу.
-- Я еще подумаю... Ты хитра больно. Так просто это дело, голубушка, не делается.
-- Ну, если ты не любишь меня, тогда поступай по-своему.
Марья Ивановна закуталась в широкий вязаный платок, прошла в спальню и долго ласкала там кота, приговаривая:
"Одни мы теперь остались с тобой, Матросочка, старые да больные. И пожалеть нас, глупыш, не кому. Свои интересы у всех... Чужие-то милее родных..."
-- Маня, я ничего против не имею. Но смотри... под одним условием... Сегодня ты говорить ему ничего не будешь... Давай руку.
Ксюша весело побежала к сестре. Она победила и была великодушна.
Вечером Иваницкие молчали. Не о чем говорить было. Марья Ивановна не то зевала, не то вздыхала. Спать она не ложилась, уверяя Ксюшу, что боится бессонницы. Ксюша рассматривала ее лицо и считала, сколько у нее морщин на лбу. Раньше она не обращала внимания, что сестра стареет... Как странно: у Мани уже на висках седина, и кожа на лице помятая... И она вся какая-то жалкая.