Никогда Ксюша не видела в сестре постороннего отдельного человека, у которого была другая жизнь. Это случилось первый раз и своей неожиданностью напугало ее. Ксюша проверила себя. Получилось то же самое впечатление. И сидит она, понурившись, точно спит. Как много в ней общего с Матроской.
Стало жутко, точно приходилось обрывать что-то крепкое внутри себя. Пришла одинокая жгучая дума, что Маня когда-нибудь умрет.
Ксюша решала, может ли она прожить одна без сестры, выдержит ли разлуку с ней, если вдруг понадобится для неизвестного, но важного и необходимого дела, и вспомнила стихи, которые и кстати говорил и не кстати Валерьян Яковлевич.
"Жить может только тот, на ком печать безумья", -- волнуясь, прошептала она, остановилась и повторила опять. Потом сказала совсем громко, прислушиваясь к своему голосу, как к незнакомому, и улыбнулась.
В самом деле, разве так трудно поступать не так, как все люди, не так, как надо, а по-другому... вроде хотя бы Валерьяна Яковлевича.
Она может. Она теперь знает, что может.
И ей захотелось сказать это себе, чтобы закрепить растущее бодрое чувство. Она прошептала: "Я тоже могу".
Встала и вслух нараспев сказала:
-- Я могу.
А в душе у нее эти два слова звучали на разные лады, переливались, как радуга, и всю ее наполняли пленительной музыкой.