-- Вашу просьбу я исполню. Я теперь другая, совсем другая!
Валерьян Яковлевич остановился, дотронулся до шляпы, собирался что-то ответить, но раздумал.
"Милый, милый, -- провожала его Ксюша напряженным взглядом. -- Куда его взяли и что теперь с ним будет?"
Ночь была на улице, сырой ленивый ветер и медлительные волнистые тучи. Неуверенно горели унылые фонари... Совсем просто и тихо. И никто не знает, что случилось. Никто.
Ксюше хотелось плакать...
Она смотрела на небо. Низкое, с круглыми отчетливыми краями, облако плыло над соседней крышей... Казалось, что если бы Ксюша сидела немного повыше, то она могла бы накинуть на него веревку и отцепить небольшой кусок дымчатой холодной массы, которую было бы приятно мять в руке... Выжмешь, и польется из него вода, как из комка тающего снега.
Ветер обдавал разгоревшиеся и сухие от жару щеки сырым холодом. Ксюша подставила ему всю голову. И ей было приятно чувствовать, как свежеют волосы, как остывает раскрытая шея. Она расстегнула кофточку.
А облако плывет... Теперь оно над их крышей... Оно не торопится... Знает, что некуда... Знает, что повсюду в тусклом одиноком небе пустынно и убого.
-- Ксюша, ты простудишься. Я прошу тебя: сойди с окна.
Марья Ивановна виновато стояла около нее и была чужой и лишней в эту минуту.