Постепенно сестры привыкли к Валерьяну Яковлевичу, к частым утренним звонкам и к поздним ночным возвращениям и, когда он, умываясь, шумно плескался водой и издавал носом пронзительные звуки, Иваницкие полуфразами пересмеивались на его счет, и в этом пересмеивании была невинная приветливая шутка новому жильцу, неумелому и неуклюжему, словно "лесная зверюшка". Перед Пасхой сестры стали мечтать -- пригласить Валерьяна Яковлевича разговляться, и поэтому приготовления их к пасхальному столу носили не совсем обычный характер: и денег в этом году затратили они больше, и за провизией ходили в настоящие магазины. По виду великолепно удался окорок, и Ксюша хвалилась, что она первая подала мысль купить его в центральной колбасной. Марья Ивановна шутливо возражала:
-- Знаем тебя -- хозяйку. Молчала бы уж лучше. Пусти тебя самовольничать, устроишь такое кушанье, что глаза со стыда сгорят.
-- А давай кулич сама сделаю.
-- Добро-то портить. Спасибо.
И обеим сестрам было хорошо и весело, до того весело, что Ксюша своими приставаньями обозлила дряхлого "Матроску". Марья Ивановна едва выручила общего любимца. Всклокоченный и недовольный кот счел за лучшее удалиться из кухни в коридор, где, как нарочно, расселся в самом проходе.
-- Маня, а ты не спрашивала, куда наш увалень к заутрене пойдет? Надо бы билет в гимназию ему предложить. Спросить-то не догадается. Смелости не хватит.
-- Поди, он и не собирается.
-- Ну, вот еще... Скажешь тоже. Какая, Маша, ты дурочка, извини меня. В эту ночь всякий... даже самый неверующий, ходит. Кому охота дома одному сидеть? Все равно у нас один билет лишний.
-- Предлагай тогда сама. Посмотрю, как турнет.
-- А вот и предложу.