-- И будут сестры Иваницкие молиться за свое классовое господство, -- провожая сестер и запирая за ними двери, продолжал шутить Валерьян Яковлевич.
-- Не нравится мне сегодня что-то твой Бандин... -- сказала Марья Ивановна на улице Ксюше. -- Пожалуй, напрасно мы его пригласили.
Домой Иваницкие вернулись радостные и оживленные, обвеянные светлым церковным шумом и тихим ночным воздухом. Много разговоров между ними было: и о молоденьком прехорошеньком офицере, сыне Малютина, и об атласном платье жены директора гимназии.
По городу разносился колокольный звон, то хлопотливый и улично-веселый, то радостно-спокойный и плавный; и под этот шум думалось о маленьком счастье, об освещенных окнах в большом темном доме и о празднично-одетых, милых и хороших людях.
Стол в крошечной столовой был приготовлен еще с вечера. В куличах торчали пунцовые розы с золотыми блёстками. Валерьян Яковлевич вынул одну из них и шуршал бумагой.
Марья Ивановна готовила кофе на кухне. Ксюша соображала, о чем бы спросить Валерьяна Яковлевича, и сидела подавшись грудью вперед. Колокольный звон, большой и радостный, ударял в окна, наполняя собой комнаты. Казалось, что можно говорить без умолку о чем угодно и что все будет приветливо и празднично. И в то же время росло яркое воспоминание о зимней ночи, когда снег чересчур бел, воздух необычайно синь, а далекое небо все в крупных звездах...
-- Мы при папе жили на даче, -- поймав взгляд Бандина и виновато улыбнувшись, начала разговор Ксюша. -- Мы тогда были очень богатые, не так, как теперь. Маня тогда была взрослая, и папа очень любил ее, а меня звал "комочком" и всегда по утрам щекотал в детской. Смеху сколько, как припомнишь, было! Я играла в куклы, и одна из них у меня была непослушная... Самая любимая. Потом я похоронила ее в саду рядом с канарейкой.
Бандин поправил пенсне и закурил папиросу. Тоненький сероватый дымок лениво поплелся к потолку и плавал около темного старого образа. Ксюша и жилец оба посмотрели на этот образ.
-- Любимая папина икона... -- тихо сказала Ксюша Мане, -- на память завещал.
-- Я смотрю, как она состарилась... Вот, Ксения Ивановна, и образа умирают, не одни люди. И скоро от прежнего мира только поэтические воспоминания, да живые мертвецы останутся... Жизнь уходит в другую сторону... Новая форма нужна жизни... Плохо тому, кто не поймет этого.