-- О чем вы говорите?
-- О вас. Видите, какая штука... Ваше существование идет по инерции. Отец дал толчок, и этот толчок, имевший смысл в прежнее время, действует посейчас, несмотря на то, что от прежней обстановки -- один жирный кот остался.
Валерьян Яковлевич, против обыкновения, говорил серьезно... Он, вероятно, стал бы рассказывать и о себе, но пришла Марья Ивановна, которую он недолюбливал.
Ксюша смотрела на Бандина, и ей представлялось, что никакой невесты у него нет, и быть не может, потому что он такой грустный и неумелый, и ничего не признает из того, что все люди считают настоящей жизнью. И от сознания, что никакой близкой женщины Валерьян Яковлевич не имеет, в душе ее вырастало новое любовное отношение к нему. Теплое чувство баюкало Ксюшу, и в душу ее входила тихая весенняя ночь, которая не говорит, а только смутно думает. И в этих думах мелькали отрывочные воспоминания о садовых Иван-да-Марьях, о детских непослушных куклах и об уютной дачной церковке, около которой в летнее праздничное утро на фоне яркой зелени нарядно пестреют белые кителя и светлые платья.
-- Взгрустнулось мне сегодня... Письмо получил, -- рассказывал жилец, тянувший кофе маленькими глотками. -- Понимаете: даже любить некогда. Вот какие обстоятельства.
Марья Ивановна слушала его и не понимала. Заметно было, что ее клонит ко сну. Лицо ее потухало, глаза тускнели.
-- И вам, Ксения Ивановна, когда-нибудь будет грустно. Это неизбежный перелом. По-новому жить тогда начинать надо, если сил хватит.
Бандин задумался.
Ксюша почувствовала, что в самом деле ей скоро будет грустно, очень грустно. Она улыбнулась этому странному чувству и сказала себе: "Пусть... мне все равно... даже лучше".
-- А ты спишь, Манюра, -- укорила она сестру.