И, однако, тенденція этой поэмы не даетъ повода къ недоразумѣнію. Поэтъ вступается именно за чувства, какъ за вѣчно находящееся въ пренебреженіи "право на любовь",-- право, которое признается развѣ въ тѣхъ только случаяхъ, когда любовь избираетъ недозволенные пути; онъ классифицируетъ эту послѣднюю, какъ Полоній драматическія произведенія: "Самый благородный видъ любви -- платоническій; за нимъ идетъ любовь, которой можно дать наименованіе канонической, потому что она находится подъ защитою духовенства; третій видъ любви, который слѣдуетъ отмѣтить въ нашей хроникѣ, такъ какъ онъ процвѣтаетъ во всѣхъ христіанскихъ странахъ, проявляется тогда, когда цѣломудренныя матроны присоединяютъ къ своимъ прочимъ узамъ то, что можно было бы назвать замаскированнымъ бракомъ ".
Въ противовѣсъ этой платонической и канонической любви Байронъ и выдвигаетъ непризнанную чувственность, нерѣдко весьма циническую съ виду; онъ показываетъ намъ, какъ она проглядываетъ сквозь англійское педантство и склонную къ сплетнямъ чопорность; онъ выводитъ передъ нами галлерею чувственныхъ и сладострастныхъ женскихъ образовъ, начиная съ испанской альковной проповѣдницы Юліи, которая, удостовѣряя свою невинность, такъ ловко утаиваетъ corpus, съ турецкой султанши Гульбеи, жены Пентефрія въ гаремѣ, и кончая сладострастнымъ привидѣніемъ въ монашескомъ одѣяніи, леди Фицъ-Фолькъ.
Но что онъ умѣетъ изображать и ту, чисто-человѣческую любовь, въ которой духовный и чувственный элементы сливаются въ гармоническомъ единствѣ, это доказываетъ прелестная идиллія изъ жизни пиратовъ во второй и третьей пѣсняхъ, любовь Донъ-Жуана и прекрасной Гаид е, вся проникнутая упоительнымъ, чарующимъ вѣяніемъ свободы и поэзіи моря,-- идиллія, благодаря которой Байронъ достоинъ стать рядомъ съ величайшій пѣвцами любви всѣхъ временъ.
И какое возвышенное представленіе Байронъ имѣлъ о любви, это доказываетъ также мистерія Небо и Земля, этотъ диѳирамбъ любви, которая сочетаетъ небо и землю и при гибели твореній укрывается въ высшихъ сферахъ, гдѣ ей обезпечена вѣчная жизнь.
Если мы обратимся теперь къ скептицизму Байрона, мы должны имѣть въ виду, что, скептицизмъ поэтовъ не то, что скептицизмъ философскій. Поэзія, которая вздумала бы подступить къ великимъ міровымъ и жизненнымъ проблемамъ, вооружившись метафизическими снарядами, вскорѣ почувствовала бы, что она не въ силахъ переварить этой работы. Съ другой стороны, ей нѣтъ надобности выкладывать свой духовный итогъ въ видѣ вылощенной философской формулы. Въ напряженномъ стремленіи, въ сапой борьбѣ лежитъ обаяніе поэзіи; она не допускаетъ, чтобы что-либо цѣпенѣло и превращалось въ мертвую формулу.
Изъ двухъ идейныхъ драмъ Байрона Манфредъ -- наиболѣе субъективная; здѣсь скептическое настроеніе героя проистекаетъ изъ личной судьбы. Каинъ, наоборотъ, прирожденный скептикъ, и если въ Манфредѣ проблемы носятъ скорѣе лирическій оттѣнокъ, то въ Каинѣ онѣ насквозь проникнуты подтачивающимъ и разъѣдающимъ сомнѣніемъ. Манфредъ скорѣе опера скептицизма, Каинъ -- ея настоящая трагедія.
Манфредъ -- Фаустовская натура; но это Фаустъ, съ души котораго эльфы не смываютъ прошедшаго, который стремится къ тайникамъ познанія для того, чтобы, благодаря имъ, освободиться отъ отчаянія, забыть нѣчто пережитое. Нигдѣ въ Манфредѣ не проявляется стремленіе "расширить свое я до я общечеловѣческаго", нигдѣ Манфредъ не выходитъ за предѣлы личныхъ настроеній.
Самъ Гёте говоритъ объ этой драмѣ: "Этотъ странный геніальный поэтъ воспринялъ въ себя моего Фауста и, какъ иппохондрикъ, извлекъ изъ него самую странную пищу. Онъ воспользовался по-своему отвѣчающими его цѣлямъ мотивами, такъ что ни одинъ изъ нихъ не остался неизмѣненнымъ, и поэтому-то я не могу достаточно надивиться его генію. Эта переработка касается всего произведенія въ совокупности, такъ что о ней и о сходствѣ и несходствѣ съ образцомъ можно было бы прочитать крайне интересныя лекціи; при этомъ я, конечно, не отрицаю, что мрачный пылъ безграничнаго, глубокаго отчаянія подъ конецъ намъ становится тягостенъ. Но досада, которую ощущаешь, все же постоянно связана съ удивленіемъ и высокимъ уваженіемъ. Мы находимъ, такимъ образомъ, въ этой трагедіи квинтъ-эссенцію, въ собственномъ смыслѣ слова, чувствъ и страстей самаго изумительнаго, рожденнаго на собственную пытку таланта".
У Манфреда замѣчается общее съ Фаустомъ неустанное стремленіе къ разгадкѣ міровой тайны и внутренняя неудовлетворенность вслѣдствіе безъуспѣшности этого стремленія:
Кто могъ во все умомъ своимъ проникнуть,