Которыя для смертныхъ недоступны,
И намъ, духамъ, онъ сталъ во многомъ равенъ.
Хоть мысль его во все теперь проникла,
Но не нашелъ онъ счастья въ знанье этомъ,
И онъ его считаетъ переходомъ
Отъ одного невѣжества къ другому,
Еще сильнѣйшему *).
*) Манфредъ въ перев. Минаева. Дѣйствіе II, сц. 4.
Но эта общность и это сходство между Манфредомъ и Фаустомъ отступаютъ передъ однимъ крупнымъ различіемъ: Манфредъ -- это душа, отягченная преступленіемъ,-- душа, которую терзаютъ муки совѣсти; Фаустъ не вѣдаетъ ни преступленія, ни угрызеній совѣсти. Это явная ошибка въ произведеніи Байрона,-- ошибка, находящаяся въ связи съ его лирически-опернымъ характеромъ, что вина героя, вокругъ которой вращается вся драма, не разоблачается передъ нами съ полною ясностью, а только указывается намъ въ загадочныхъ выраженіяхъ. Возлюбленная Манфреда была убита изъ-за него,-- онъ тоже совершилъ убійство. Гипотезы поэмы ничего болѣе не говорятъ намъ. Подобная тайна со всѣми ея магическими чарами не драматична и, какъ основа драмы, безусловно негодна. Какъ бы то ни было, преступленіе Фауста не менѣе значительно; его даже можно было бы опредѣлить приблизительно тѣми же словами. Но, тогда какъ Манфредъ проходитъ чрезъ всѣ пытки, вызываемыя въ немъ сознаніемъ своей вины, доходя до самаго мучительнаго изнеможенія, Гёте заставляетъ своего героя въ первой же сценѣ послѣ гибели Гретхенъ избавиться самымъ удобнѣйшимъ образомъ отъ всѣхъ непріятныхъ воспоминаній. Противуположность между этими двумя произведеніями такъ велика, что можно сказать, что въ Манфредѣ обнаружилась Ахиллесова пята Гётевскаго Фауста -- недостатокъ нравственнаго сознанія въ героѣ. Поэтому, если самъ Гёте говоритъ далѣе о Манфредѣ: "Едва ли кто способенъ сочувствовать его невыносимой скорби, съ которой онъ вѣчно носится, безъ конца ее пережевывая", то въ этихъ словахъ сквозитъ неудовольствіе, съ которымъ онъ вникаетъ въ произведеніе, столь противорѣчащее основнымъ настроеніямъ Фауста.
Само собою разумѣется, что относительно широты духовнаго содержанія Манфредъ бѣденъ въ сравненіи съ Фаустомъ. Любовь, такъ жизненно возникающая и возростающая передъ нами въ, таится здѣсь, подобно тѣни, лишь на заднемъ планѣ драмы. Богатый міръ, который развертываетъ передъ нами Гёте, трогательная идиллія мѣщанской жизни, свѣжія картины студенческаго и солдатскаго веселья, всѣ придворныя и военныя сцены, наконецъ, утилитарно-творческая дѣятельность героя, не говоря уже о романтикѣ Вальпургіевыхъ ночей и художественно-исторической аллегорики, все это нисколько не открывается намъ въ Фаустѣ, мы не можемъ даже заглянуть сюда чрезъ полуотворенную дверь. Манфредъ только длинный монологъ съ лирическими интермеццо. Очарованіе перваго фаустовскаго монолога, равно какъ и поэзія природы, которая слышится тамъ, гдѣ мыслитель облекаетъ въ слова свое общеніе съ природою, окрашиваютъ представленную здѣсь панораму богатымъ и горячимъ колоритомъ. Манфредъ требуетъ отъ духовъ забвенія и прощенія; онъ хочетъ возвратить себѣ внутренній душевный миръ. Всякое уразумѣніе таинственнаго есть для него лишь средство, а не цѣль. Но духи Байрона не благодѣтельные эльфы Гёте; несчастный не внушаетъ имъ состраданія, будь онъ невиненъ или преступенъ; они отказываютъ ему въ желанномъ утѣшеніи.