Если Клодъ Лорренъ и Пуссенъ умѣли придавать стиль своимъ ландшафтамъ, благодаря древнимъ храмамъ и миѳологическимъ группамъ, то нѣчто подобное можно сказать и о поэтической ландшафтной живописи Байрона, лишь съ тою разницей, что поэтъ пользуется этими историческими воспоминаніями не только какъ обстановкой, но дѣлаетъ ихъ самымъ существеннымъ содержаніемъ поэтической картины. Это въ особенности примѣнимо къ его турецко-греческимъ разсказамъ, гдѣ восточная разбойничья романтика, сама по себѣ приковывающая вниманіе дикою и неукротимою свободой дѣйствія, выступаетъ еще рельефнѣе, благодаря величественному фону древнеэллинской жизни. Райскіе острова въ Эгейскомъ морѣ рисуетъ вступленіе къ Гяуру, но могила аѳинянина возвышается надъ волнами и надъ страною, напрасно имъ освобожденною; когда же поэтъ представляетъ намъ въ Морскомъ разбойникѣ, какъ чудно солнце скрывается за высотами Морей, то онъ вспоминаетъ древняго бога радости:
Казалось, солнце край, который такъ любило
И грѣть, и освѣщать, оставить не спѣшило,
Хоть алтари его повержены въ пыли *).
*) Морской разбойникъ въ перев. Гербеля. Пѣснь третья, 1.
И, описывая мелкія стычки пиратовъ, онъ вызываетъ въ воспоминаніи великую морскую битву древней Эллады:
Вотъ славный Саламинъ чуть видѣнъ ужъ вдали *).
*) Тамъ же.
Но вся роскошь и жестокость Востока, его сладострастное дыханіе, его жгучій и палящій зной отражаются въ лирической увертюрѣ Невѣсты Абидосской, въ этихъ очаровательныхъ стихахъ:
Кто знаетъ край далекій и прекрасный,