"Минуло уже шесть почти лѣтъ, какъ онъ пришелъ къ братіи нашей; въ сей уединенной обители конечно ищетъ онъ забыть какое нибудь великое злодѣяніе, намъ невѣдомое; но никогда неприходитъ онъ молиться съ нами вмѣстѣ вечерней порою, никогда непреклоняетъ колѣна передъ судилищемъ покаянія; мало нужды ему до набожныхъ пѣсней нашихъ, до ѳиміама, воскуряемаго нами передъ олтаремъ Хрістовымъ: одинъ въ своей келліи онъ занимается размышленіями; его вѣра, и его происхожденіе намъ вовсе неизвѣстны.
"Онъ пришелъ къ намъ отъ мѣстъ, гдѣ покланяются Магомету; но въ немъ невидно признаковъ Мусульманской породы: лице его больше показываетъ Хрістіянина. Еслибъ не уклонялся онъ отъ святыхъ мощей нашихъ, еслибъ не убѣгалъ отъ Божественной трапезы великаго и страшнаго таинства; я почелъ бы его отступникомъ, кающимся о своемъ отпаденіи отъ лона Церкви. Наша обитель приняла отъ него богатые вклады... Но я, будучи на мѣстѣ начальника братіи, я ниже одного дня непотерпѣлъ бы между нами столь страннаго человѣка; или же я велѣлъ бы запереть его на всю жизнь въ одной изъ темницъ монастырскихъ. Въ изступленіи своихъ мечтаній онѣ часто говоритъ о жертвѣ, брошенной въ море, о сраженіяхъ, о бѣгствѣ, о мщеніи, объ издыхающемъ Туркѣ. Его находили на етой скалѣ объятаго мрачнымъ изступленіемъ: онъ кричалъ, что видитъ окровавленную руку, ни кѣмъ другимъ не зримую; что рука сія указуетъ ему мѣсто его могилы, велитъ ему повергнуться въ бездну....."
Чело его, мрачное, мало похожее на обыкновенный образѣ человѣка, покрыто чернымъ наглазникомъ. Молнія, иногда сверкающая изъ страшныхъ очей его, выражаетъ одно лишь воспоминаніе о протекшемъ; тусклый, часто измѣняющійся цвѣтъ лица его пугаетъ того, кто дерзнулъ бы дѣлать надъ нимъ свои наблюденія. Въ немъ узнаютъ волшебную, неизъяснямую силу, которой невозможно сопротивляться.
Птица, трепещущая отъ ужаса, неимѣетъ силы улетѣть отъ змѣи, устремляющейся на нее, свою добычу; такъ въ очахъ сего человѣка есть нѣчто поразительное, нестерпимое для наблюдающаго взора.
Боязливый инокъ, попавшись ему на встрѣчу, уклоняется въ сторону, какъ бы увѣренный, что поражающій взглядѣ его и горькая улыбка возбудятъ въ одно и то же время и страхѣ и виновныя мысли. Сія улыбка рѣдко проясняетъ чело его, и обыкновенно кажется она только лишь насмѣшкою надъ несчастіемъ. Блѣдныя губы его мгновенно становятся неподвижными, точно какъ бы скорбь или досада непозволяли ему имѣть другихъ мыслей, кромѣ только печальныхъ. Лице его никогда невыражало свободной веселости сердца. Иные въ чертахъ его открываютъ слѣды чувствъ прежнихъ, и съ трудомъ узнаютъ нѣкоторые остатки благородства въ его зловѣщей физіономіи, точно какъ бы преступленія не до конца еще унизили сію гордую душу. Простой зритель видитъ одну лишь мрачную наружность преступника, угрызаемаго совѣстію; наблюдатель внимательный узнаетъ въ ней высокій умъ и знаменитое происхожденіе. Ахъ! къ чему послужили ему сіи дары драгоцѣнные, которые осквернены злодѣяніемъ, и которые сокрылись подѣ завѣсою горести! Безъ сомнѣнія не подлую тварь Небо наградило ими; о всѣмъ тѣмъ человѣкъ сей возбуждаетъ нынѣ ужасъ и отвращеніе. Странникъ едва намѣчаетъ остатки развалившейся хижины; но замокъ, разрушенный бурей или войною, привлекаетъ взоры уцѣлѣвшими на немъ даже немногими зубцами; одѣтые плющемъ своды, уединенная колонна, служатъ памятниками прежняго великолѣпія...........
"Смотрите, какъ онъ, закутавшись мантіей, идетъ между столбами вдоль готическаго храма, съ ужасомъ замѣчаются его движенія, и онъ мрачными очами взираетъ на священные обряды вѣры. Когда раздается съ хора гимнъ благочестія, когда иноки молятся, преклонивъ колѣна; онъ удаляется въ сей притворъ, едва освѣщаемый блѣднымъ огнемъ трепещущей лампады. Оттуда слушаетъ онъ молитвы наши, никогда несоединяя съ ними своихъ моленій. Смотрите, подъ тѣнію етой стѣны онъ кинулъ за хребетъ свой черный наглавникъ; густые, въ безпорядкѣ віющіеся кудри покрыли блѣдное чело его; вы подумаете, что Горгона, взявъ съ головы своей самыя отвратительныя змѣи, вооружила ими голову сего злаго духа; облеченный въ наши одежды, онъ вовсе неисполняетъ всѣхъ монастырскихъ правилъ, и дозволяетъ рости волосамъ своимъ. Вклады его суть дары гордыни, а не пламеннаго благочестія; онъ непроизнесъ никакихъ обѣтовъ, не объявилъ никакихъ условій.
"Но церковь наполняется хвалами Всевышнему. Замѣчайте блѣдное лице его, замѣчайте эту ледяную наружность, дышащую отчаяніемъ и гордынею. О Святый Францискъ, великій угодникъ Божій! удали человѣка сего отъ жертвенника, да неявится гнѣвъ небесный въ какомъ-либо ужасномъ чудотвореніи. Духѣ тмы, принимая видъ человѣческій, неможетъ выбрать другаго, болѣе для себя приличнаго. Имеемъ вѣчнаго милосердія свидѣтельствуюсь, что сіи взоры непринадлежатъ ни землѣ, ни небу."
Сердца кроткія и нѣжныя удобно предаются любви; но онѣ боязливы, онѣ страшатся печалей, сопутствующихъ любовной страсти; онѣ слабы, и недерзаютъ идти на встрѣчу горестямъ; никогда не предаются онѣ любви совершенно: нѣтъ, въ мужественныхъ только сердцахъ язвы любви могутъ быть неисцѣлимы.
Металлѣ, изъ рудника вышедшій, долженъ горѣть, чтобъ очиститься, но огонь горнила, плавя его, неперемѣняетъ въ немъ природнаго свойства. Металлъ удобенъ принимать всѣ формы; можетъ быть оружіемъ обороны, или смерти; можетъ сдѣлаться бронею и защитить грудь вашу, или мечемъ и разить вашего сопостата. Острить ли конечность меча смертоноснаго -- будь остороженъ. Такъ огонь страстей и искусство женщины могутъ смягчить, могутъ образовать мѣдное сердце; но получивъ одинъ разѣ форму, оно уже не перемѣнится: надобно разбить его, чтобы дать ему другую...........
Слѣдуетъ ли уединеніе за несчастіемъ, конецъ страданій мало насъ утѣшаетъ; сердце, брошенное въ пустынѣ, съ радостію встрѣтило бы стрѣлу смертоносную, которая сказала бы, что оно не одно въ мірѣ. Мы не любимъ того, чего никто недѣлитъ съ нами; самое счастіе перестаетъ быть счастіемъ, если не вдвоемъ наслаждаемся.