Сердце, оставленное чувствами нѣжнѣйшими, принужденнымъ находится прибѣгнуть къ ненависти. И сіе мучительное состояніе подобно тому, какое испытали бы мертвые, внезапно ощутивъ движеніе червей могильныхъ, ползающихъ по ихъ трупамъ полуисточеннымъ, и неимѣя возможности освободиться отъ сихъ прожорливыхъ насѣкомыхъ; такимъ же должно быть и отчаяніе пустынной птицы, собственною кровію питающей юное семейство, когда, съ родительскою готовностію умереть за дѣтей своихъ, растерзавъ свое нѣдро, сія несчастная мать ненашла бы малютокъ въ гнѣздѣ опустошенномъ (26).
Самыя жестокія муки горести можно почесть утѣхами въ сравненіи съ пустыннымъ ничтожествомъ, съ ужасной пустотою сердца, которое для чувствъ своихъ неимѣетъ болѣе никакой цѣли. Кто захотѣлъ бы вѣчно смотрѣть на небо, на которомъ нѣтъ ни солнца, ни облака?
Мысль о невозможности презирать валы океана безъ всякаго сомнѣнія ужаснѣе рева оныхъ валовъ разъяренныхъ, ужаснѣе для несчастливца, которой, подобно ничтожному остатку послѣ кораблекрушенія, брошенъ на берегъ необитаемый, и которой медленно умирать долженъ при тихомъ, безопасномъ заливѣ. Лучше тысячу разъ погибнуть при громахъ и буряхъ, нежели медленно изнемогать на печальномъ утесѣ.........................
"Отшельникъ благочестивый! ты провелъ всю жизнь, пересчитывая зерна своихъ четокъ, и повторяя всегдашнія молитвы. Чуждый заботъ и преступленій, ты провелъ молодые годы и время старости, давая людямъ отпущеніе въ грѣхахъ, ими содѣянныхъ; свободный отъ всѣхъ золъ, за исключеніемъ только тѣхъ печалей скоропреходящихъ, отъ которыхъ неизъятъ ниодинъ смертный, ты благословляешь Небо, удалившее отъ тебя грозовыя бури страстей, столь пагубныя для смертныхъ, приводимыхъ къ тебѣ раскаяніемъ, ввѣряющихъ твоему непорочному, снисходительному сердцу и тайные грѣхи свои и тайныя скорби. Я жилъ мало; но часто пилъ я изъ чаши удовольствій, и несравненно чаще я истощалъ сосудъ печалей. Ахъ! по крайней мѣрѣ сіи дни сладострастія и опасностей избавляли меня отъ скуки однообразной жизни. Сегодня торжествуя съ друзьями, завтра сражаясь съ неприятелями, я только лишь и пугался утомительнаго спокойствія. Нынѣ, когда уже ничего болѣе немогу ни любить, ни ненавидѣть, когда ничто невозбуждаетъ ни моихъ надеждъ, ни моей гордости, нынѣ лучше желалъ бы я превратиться въ насѣкомое презрѣнное, ползающее по влажнымъ стѣнамъ темницы, нежели остатокъ жизни своей влачить въ несносной тишинѣ холодныхъ размышленій. Чувствую однакожъ въ душѣ моей нѣкое неясное желаніе вѣчнаго покоя, сколь ни мучительна для меня мысль о всякомъ покоѣ. Скоро мольбы мои будутъ услышаны; усну, и въ мечтахъ сновидѣній не увижу себя ни какимъ былъ я прежде, ни какимъ хотѣлъ бы еще быть въ грядущемъ.
"Моя память есть не что иное какъ могила счастія, давно утраченнаго и для "меня уже невозвратнаго. Ахъ, лучшебъ и мнѣ погибнуть съ нимъ вмѣстѣ, нежели "томишься во мракѣ огорченій! Душа моя неуклонялась передъ острыми стрѣлами вѣчныхъ страданій; нейтрала она убѣжища къ смерти произвольной, и презрѣли пути мнимыхъ мудрецовъ древности и подлыхъ трусовъ нашего времени. Не смерти я боялся; мужественно полетѣлъ бы я встрѣтить ее на ратномъ полѣ, еслибы судьба поставила меня подъ знаменами не любви, а славы. Я презрѣлъ бы смерть, но не для суетныхъ почестей: ничто для меня лавръ, котораго ищетъ честолюбивый обожатель славы или наемный воинъ. Но да предложатъ мнѣ награду, достойную опасностей -- красоту обожаемую мною, или врага, котораго душа моя ненавидитъ: я готовъ пойти противъ судьбины, готовъ броситься на лѣсъ копій и въ рѣку пламени, если должно или спасти любезную, или пронзить ненавистное мнѣ сердце. Имѣй довѣріе къ словамъ того, кто не тщеславится прежними, уже совершенными имъ подвигами." Душа высокомѣрная и гордая вызываетъ смерть, слабость встрѣчаетъ ее безъ жалобъ, одно лишь несчастіе унижается передъ нею. Жизнь моя да возвратится къ Тому, кто даровалъ мнѣ оную. Не блѣднѣлъ я передъ опасностями, бывъ могущественнымъ и счастливымъ; нынѣ ли трепетать я долженъ?
"Отецъ мой! я любилъ, я обожалъ..." Слова сіи потеряли цѣну свою отъ ежедневнаго употребленія любовниками обыкновенными... Моя нѣжная страсть доказана лучше дѣлами, нежели клятвами. "Этотъ мечь сохранилъ пятно крови, навѣки неизгладимое. Кровь сія пролита за ту, которая для меня погибла; ею жило сердце одного ненавистнаго тирана. "Прекрати движеніе сего внезапнаго ужаса, не преклоняй колѣна, и поступка се"го не почитай въ числѣ моихъ злодѣяній: пролитая мною кровь принадлежала врагу твоего Бога; при одномъ имени Хріста Мусульманская душа его наполнялась яростію... Я любилъ Леилу; любовь проникаетъ въ самыя дикія мѣста, и мои вздохи не были тщетны; но я чувствовалъ иногда угрызенія, которыхъ вопль говорилъ мнѣ что было бы лучше, когдабъ Леила осталась вѣрною первой любви своей. Она умерла -- не смѣю сказать тебѣ, какою смертію; взгляни на чело мое, и ты можетъ быть узнаешь. Проклятіе и злодѣйство Каиново напечатлѣны на немъ неизгладимыми чертами: не спѣши осуждать меня; я былъ причиною казни ея, но не виновникомъ, не исполнителемъ. Ахъ! я долженъ признаться, что палачъ ея сдѣлалъ то же самое, чтъ сдѣлалъ бы я самъ, когдабъ Лейла оказалась невѣрною передъ вторымъ своимъ любовникомъ. Онъ безъ жалости совершилъ казнь надъ виновною
"Какъ ни справедливъ приговоръ, надъ нею произнесенный, но ея измѣна была доказательствомъ нѣжной ко мнѣ страсти: Она дала мнѣ свое сердце, единый предметъ, непокоряемый тиранствомъ; а я, неуспѣвшій спасти ее, далъ все, что было въ моей власти... далъ смерть врагу нашему. Но смерть была для него малозначущимъ бѣдствіемъ, а казнь его жертвы сдѣлала меня предметомъ ужаса. Ему непремѣнно погибнуть надлежало, и онъ зналъ о близкомъ концѣ своемъ, бывъ увѣдомленъ предсказаніями суроваго Тагира, котораго предчувствіе слышало свистъ убійственнаго металла, когда Емиръ сбирался къ роковому путешествію (27).
"Счастливъ погибающій въ сраженіи, гдѣ смерть является къ намъ безъ мукъ продолжительныхъ. Тщетно взывалъ онъ къ Аллѣ и къ Магомету! Онъ узналъ меня, и мы сразились мечами. Я смотрѣлъ, когда испускалъ онъ послѣдній вздохъ жизни. Покрытый ранами, подобно леопарду, копьями ловцовъ настигнутому въ дубравѣ, онъ и вполовину неощущалъ того, что чувствовалъ я въ ту минуту. Въ умирающихъ глазахъ его искалъ я униженной гордости. Въ каждой чертѣ лица его видно было бѣшенство, и ни одна не показала угрызеній. Чего не дало бы мщеніе мое, чтобы замѣтить на лицѣ его слѣды отчаянія и того раскаянія поздняго, которое видитъ передъ собою одинъ лишь ужасъ могилы, не встрѣчая ниже луча утѣшенія
"У жителей зимняго климата кровь столь же холодна какъ и воздухъ, которымъ дышатъ они. Любовь у нихъ недостойна своего имени: моя любовь была подобна огненной лавѣ, исторгающейся изъ пылающихъ пропастей Етны. Совсѣмъ неизвѣстны мнѣ сладкія рѣчи обыквовенныхъ любовниковъ и красавицъ. Если внезапная перемѣна въ чертахъ лица, жаръ кипящей крови, судорожное движеніе губъ, сердце растерзанное, но неиздающее жалобъ, изступленіе ума, дерзость, мщеніе, если, однимъ словомъ, всѣ чувства, которыя волновали и теперь еще волнуютъ мою душу, могутъ служить вѣрными признака и любви; то моя любовь конечно была истинная: она доказана горестными опытами. Никогда не могъ я ни вздыхать, ни плакать; я могъ только желать успѣха, или смерти.
"Смерть приближается; но я по крайней мѣрѣ вкусилъ счастіе въ здѣшней жизни. И мнѣли страшиться мнѣ жестокостей судьбины, столь часто презираемыхъ мною? Нѣтъ, душа моя непобѣдима! Утративши все любезное въ мірѣ, она страждетъ лишь воспоминаніемъ о Леилѣ...........