Толпа Мусульманъ приближается; мнѣ слышенъ ихъ топотъ: но никакой голосѣ непоражаетъ моего слуха. Мусульмане подходятъ; уже могу различишь на каждомъ изъ нихъ чалму и серебряныя ножны кинжала (9). Зеленая одежда начальника ихъ знаменуетъ Емира (10). "Кто ты?" закричалъ онъ.-- "Мое почтительное привѣтствіе (11)" отвѣчалъ я "покажетъ вамъ, что я принадлежу къ сынамъ Пророка, ноша, которая при васъ, и которую бережете вы съ такимъ тщаніемъ, должна быть драгоцѣнною вещью. Охотно предлагаю вамъ свою лодку; на ней можете переправиться на другую сторону залива." -- "Хорошо!" сказалъ Емиръ: "отвяжи ладью и плыви съ нами вдаль отъ берега; не опускай паруса, и налагай на весла; ты долженъ остановиться тамъ, посреди утесовъ, представляющихъ подобіе бассейна между волнами... Довольно! можешь теперь дать отдыхъ рукамъ своимъ; уже мы на мѣстѣ".
И ноша, брошенная въ бездну морскую, мало по малу исчезла; волна медленно отступала къ берегу; наблюдательному взору моему показалось нѣчто движущееся на лазуревой равнинѣ... Мѣсяцъ однимъ только лучемъ своимъ озарялъ колеблющуюся поверхность; я смотрѣлъ, пока брошенный предметъ совсѣмъ не исчезъ, какъ исчезаетъ вертящійся камень, оставляя по себѣ кругъ едва примѣтный, который стѣсняется мало по малу, и наконецъ превратившись въ пятно бѣловатаго цвѣта, мгновенно скрывается отъ взоровъ. Тайна сего происшествія погрузилась въ океанѣ; объ ней знаютъ одни лишь подводные духи; но, объятые ужасомъ въ коралловыхъ своихъ гротахъ, и они не дерзнули ввѣрить ее волнамъ поверхности
На зеленыхъ лугахъ Кашемирскихъ дитя преслѣдуетъ несравненную царицу бабочекъ восточныхъ; она садится на цвѣтокъ, и младенецъ почитаетъ ее уже своею добычей: сердце въ немъ трепещетъ, онъ простираетъ дрожащую руку; но бабочка взмахиваетъ лазуревыми своими крыльями, улетаетъ, и юный ловецъ со слезами въ очахъ остается на мѣстѣ. Не такъ ли красавица, подобно бабочкѣ прелестная и рѣзвая, играетъ желаніями возмужавшаго дитяти? и его забота не состоитъ ли изъ тщетныхъ надеждъ, опасеній, не вѣтреностію ли начинается, а оканчивается слезами? Но равное бѣдствіе угрожаетъ и насѣкомому и юной красавицѣ, утратившимъ свободу: жизнь горестей ожидаетъ ихъ; прости миръ и счастіе сердца; одно становится игрушкою дитяти, другая плачетъ, жертва прихотей мущины. Предметъ драгоцѣнный, предметѣ, котораго ищутъ съ пламеннымъ нетерпѣніемъ, лишается всей цѣны своей, когда его получили; съ каждымъ прикосновеніемъ ласкающей руки блекнутъ яркія, восхитительныя краски, и блескъ ихъ исчезаетъ, тогда обоимъ даютъ свободу улетѣть или упасть на землю. Но гдѣ, въ какомъ мѣстѣ обѣ сіи жертвы найдутъ себѣ убѣжище? у одной изорваны крылья, сердце другой обливается кровью! Можетъ ли бабочка порхать, какъ прежде, отъ нарцисса къ розѣ? Кто возвратитъ юной дѣвицѣ сладостныя утѣхи невинности? Ахъ, ни одно сострадательное насѣкомое крылышкомъ своимъ неприкроетъ умирающаго! Красавица извиняетъ единственно свои лишь погрѣшности; всѣ несчастія чужія трогаютъ ея душу, но ни одной слезы непрольетъ она о стыдѣ обольщенной подруги. .......
Сердце, изнуренное угрызеніями совѣсти, подобно скорпіону, со всѣхъ сторонѣ огнемъ тѣснимому; кругѣ суживается по мѣрѣ того, какъ распространяется пламя, уже близкій жаръ поражаетъ его жестокою болью; уже муки его превращаются въ бѣшенство, и насѣкомое прибѣгаетъ къ послѣднему средству: ядовитое жало, на пагубу врагамъ употребляемое, никогда неязвило безъ роковыхъ послѣдствій. Скорпіонъ обращаетъ его противъ самаго себя, и всѣ муки свои прекращаетъ въ одно мгновеніе; такъ и человѣкъ виновный оканчиваетъ дни свои, если не хочетъ оставаться живымъ среди пожирающаго пламени, какъ злобное насѣкомое; такъ истребляется и человѣкъ, преслѣдуемый совѣстію; земля отвергаетъ его, небо для него закрыто, мракъ господствуетъ надъ его головою; подъ ногами своими онѣ видитъ бездну отчаянія; его окружаетъ пламя, и смерть гнѣздится въ его сердцѣ (12)...
Мрачный Гассанъ убѣгалъ своего гарема; прелести красотѣ уже не плѣняли его взоровъ; звѣриная ловля ежедневно привлекала его въ дубраву; но душа его поучаствовала въ удовольствіяхъ звѣроловства. Гассанъ не убѣгалъ такимъ образомъ, когда Лейла обитала въ его сералѣ... Развѣ не тамъ уже Лейла? Одинъ Гассанъ могъ бы намъ сказать объ етомъ. Странная молва носилась въ городѣ; утверждали, что Лейла убѣжала ночью при концѣ Рамазана, въ то самое время, когда сіяніе тысячи лампъ возвѣщало съ высоты минаретовъ о наступающемъ Байрамѣ для всѣхъ странъ, гдѣ поклоняются пророку. Лейла сказывала о себѣ, что идетъ въ мыльню; Гассанъ искалъ ее тамъ, но тщетно: переодѣвшись молодымъ Грузинцемъ, она обманула всѣхъ стражей; презирала гнѣвъ своего властелина, уже находясь въ объятіяхъ клятвой преступнаго Джяура.
Гассана безпокоили тайныя предчувствія; но Лейла казалась такою нѣжною, она любила такою страстною любовію, что влекомый излишнею довѣренностію къ прекрасной невольницѣ, конечно заслужившей смертную казнь своею измѣной, въ самой день ея бѣгства онъ ходилъ въ мечеть на молитву, ходилъ въ кіоскѣ для препровожденія времени.
Такъ по крайней мѣрѣ говорятъ его черные Нубійцы, впрочемъ весьма строгіе, неусыпные блюстители гарема; другіе увѣряютъ, что въ ту же самую ночь, при блѣдномъ свѣтѣ фингари {Ето Фебея или луна у восточныхъ народовъ.}, видѣли Джяура, на черномъ конѣ своемъ во вето прыть скакавшаго вдоль по берегу моря; но при немъ не было ни Грузинца, ни юной дѣвицы
Какъ описать прелести черныхъ очей Лейлы? Въ очахъ серны нѣтъ ни той красоты, ни того очаровательнаго изнеможенія; но око Черкешенки сверкало подобно рубину Джіамшида, (13), и душа изображалась въ каждомъ изъ ея взглядовъ. О Магомещъ! ты немогъ бы помыслить, чтобы столь совершенная красавица была только лишь горстью бренной глины: Лейла имѣ;ла душу, и я дерзну повторить слова сіи даже среди ужаснаго Алзирата (14), по которому будемъ переходить черезъ огненное море. Я готовъ утверждать то же въ преддверіи самаго рая, когда неверныя Гуріи станутъ призывать меня въ свою обитель. Кто видѣлъ Лейлу, тотъ перестань вѣрить, что женщина есть одинъ лишь прахъ ничтожный, тлѣнное игралище прихотей мущины (15). Изумленные муфтіи признались бы, что лучь божества сверкалъ подъ ея длинными рѣсницами. Румянецъ ланитъ ея спорилъ съ багрянымъ цвѣтомъ граната; волосы, подобно нависшему стеблю гіацинта, падали къ стопамъ ея, бѣлымъ какъ снѣгъ, еще некоснувшійся поверхности горъ, еще неутратившій бѣлизны своей отъ смѣшенія съ землею.
Величественно плыветъ лебедь по водѣ прозрачной: такъ выступала прекрасная Черкешенка посреди служащихъ ей женщинѣ, надъ которыми возвышалась она Всею головою. Ничего прелестнѣе, очаровательнѣе Лейлы не выходило изъ Франгестана {Земля Черкесовъ.}.
Гордо поднимаетъ лебедь вздувшійся гребень свой и роскошнымъ крыломъ бьетъ воду, когда человѣкъ подходитъ къ берегу его владѣнія: такова полнота округлостей, такова бѣлизна выи у Лейлы; съ такою важностію претитъ она взгляду нескромному, дерзнувшему остановиться на ея прелестяхъ несравненныхъ. Благородство и любезность неотлучны были при всѣхъ ея движеніяхъ; счастливъ, кому судьбою дозволено смягчить ея сердце! Но кому? Не тебѣ, о Гассанъ угрюмый, не тебѣ принадлежитъ имя счастливаго любовника