Стр. 491.
Авель. Я жизнь мою не такъ люблю, какъ Бога.
Байронъ, видимо, очень основательно изучилъ свой предметъ; хотя онъ и позволилъ себѣ нѣкоторыя незначительныя отступленія отъ Библіи, въ которой эта сцена отличается большою точностью разсказа, но за то онъ глубоко проникъ въ душу обоихъ братьевъ. Если бы позволительно было приписывать автору драматическаго произведенія мысли и чувства кого-либо изъ его дѣйствующихъ лицъ, то мы затруднились бы рѣшить, съ кѣмъ въ такомъ случаѣ можно было отождествить Байрона,-- съ Каиномъ или съ Авелемъ: такъ онъ съумѣлъ усвоить характеръ каждаго изъ нихъ". (Грантъ).
Стр. 492.
Авель умираетъ.
"Въ общемъ, вся эта сцена построена тяжеловѣсно и неудачно. Нельзя не удивляться тому, что событіе, служащее развязкой драмы, представлено вопреки исторіи, совершенно случайнымъ и неожиданнымъ, внѣ всякой связи съ тѣмъ, что ему предшествуетъ. Каинъ, изображаемый въ Священномъ Писаніи неизмѣнно злымъ и завистливымъ, въ пьесѣ Байрона никогда даже и не споритъ съ своимъ "братомъ и ничѣмъ не обнаруживаетъ своей зависти къ нему, кромѣ развѣ одного только слова. Цѣлыхъ два акта и половина третьяго проходятъ безъ всякой подготовки къ кровавой развязкѣ, и Авель падаетъ отъ удара, полученнаго имъ въ борьбѣ не за свою жизнь, а за алтарь Іеговы, которому Каинъ угрожаетъ разрушеніемъ. Такимъ образомъ, для воображаемаго зрителя этой драмы ея развязка должна показаться не менѣе изумительной, какъ если бы Авель внезапно скончался отъ апоплексическаго удара, или если бы Каинъ вдругъ умеръ съ горя надъ его бездыханнымъ тѣломъ". (Гиберъ).
Томасъ Муръ писалъ Байрону: "Я прочелъ " Фоскари" и "Каина". Первая изъ этихъ пьесъ не такъ понравилась мнѣ, какъ " Сарданапалъ ". Она отличается недостаткомъ, общимъ для всѣхъ этихъ мрачныхъ венеціанскихъ исторій,-- неестественностью и невѣроятностью, и, несмотря на всѣ ваши старанія, вызываетъ у читателя только очень отдаленное сочувствіе. Но " Каинъ" удивителенъ, ужасенъ,-- его никогда нельзя забыть. Если я не ошибаюсь, онъ долженъ произвести на всѣхъ очень сильное и глубокое впечатлѣніе; многіе ужаснутся его богохульству, но всѣ должны будутъ преклониться передъ его величіемъ. Говорятъ объ Эсхилѣ и его Прометеѣ; вотъ гдѣ настоящій геній поэта -- и дьявола!"
Отвѣчая Муру, Байронъ между прочимъ писалъ: "Что касается религіознаго вопроса, то неужели мнѣ такъ и не удастся убѣдить васъ въ томъ, что; я не раздѣляю тѣхъ убѣжденій, которыя высказываются дѣйствующими лицами этой драмы и которыя многихъ такъ напугали? По моимъ понятіямъ объ изображеніи характеровъ, я, какъ, впрочемъ, вообще всѣ люди, одаренные воображеніемъ,-- считаю необходимымъ воплощаться въ данное лицо въ то время, когда я его изображаю; но это воплощеніе прекращается, какъ только я отнимаю перо отъ бумаги".
Критикъ "Эдинбургскаго Обозрѣнія", Джеффри, выдержки изъ статей котораго уже приведены выше, въ окончательномъ своемъ заключеніи о " Каинѣ" говоритъ:
"Хотя въ этой пьесѣ находится много прекрасныхъ отдѣльныхъ мѣстъ и авторъ обнаруживаетъ въ ней, можетъ быть, гораздо больше энергіи, нежели во всѣхъ прочихъ своихъ драматическихъ произведеніяхъ, тѣмъ не менѣе мы должны выразить сожалѣніе о томъ, что она появилась въ печати. Лордъ Байронъ, конечно, не можетъ встрѣтить съ нашей стороны ни церковническаго лицемѣрія, ни церковническихъ упрековъ; мы не станемъ называть его ученикомъ или апостоломъ Люцифера, и не станемъ говорить объ его поэзіи, какъ о гнусной смѣси богохульства и сквернословія. На, противъ, мы вполнѣ готовы повѣрить, что онъ желаетъ только блага человѣчеству, и съ удовольствіемъ свидѣтельствуемъ, что его произведенія изобилуютъ изображеніями высокихъ и нѣжныхъ чувствъ и заключаютъ въ себѣ множество истинно возвышенныхъ и прекрасныхъ мѣстъ... Философія и поэзія -- обѣ хороши на своемъ мѣстѣ; но мы не думаемъ, чтобы онѣ удачно могли соединяться одна съ другою. Одна только жалкая и педантическая, поэзія въ состояніи заниматься метафизическими тонкостями и отвлечонными разсужденіями, и очень подозрительна та философія, которая стремится обосновать свои доктрины, дѣйствуя на страсти и на воображеніе. Но хотя подобная аргументація имѣетъ мало значенія въ школѣ, однако изъ этого вовсе еще не слѣдуетъ, чтобы она не производила извѣстнаго эффекта въ обществѣ. Наоборотъ, вредъ всѣхъ поэтическихъ парадоксовъ именно въ томъ и заключается, что они, выходя за предѣлы поэзіи и удаляясь отъ ея цѣли, не могутъ выдержать серьезной логической пробы. Намекъ на сомнительнаго качества мысль часто принимается за окончательное заключеніе, а будучи облеченъ въ красивую поэтическую форму, можетъ произвести самое вредное дѣйствіе. Поэтому мы а полагаемъ, что стихотворцамъ слѣдовало бы строго ограничиваться предѣлами общепринятыхъ вѣрованій и морали или дѣйствительныхъ страстей и чувствованій человѣчества, и что поэтическіе мечтатели и софисты, стремящіеся создавать теоріи соотвѣтственно собственному фантастическому бреду, не опираясь на какой-либо авторитетъ или доводы разума, должны быть удаляемы изъ области литературы. Въ дѣлѣ нравственнаго суда поэты являются неустранимыми свидѣтелями и могутъ давать свои показанія или ссылаться на факты какъ хорошіе, такъ и дурные; но мы сомнѣваемся въ ихъ правѣ постановлять произвольные приговоры, основанные только на ихъ прихоти; они являются въ нашихъ глазахъ подозрительными судьями, а нерѣдко -- и ненадежными адвокатами, когда дѣло касается важныхъ вопросовъ или общихъ принциповъ".