Т. Щепкина-Куперникъ.
Примечания
"Въ минуту недовольства самимъ собою или подъ вліяніемъ меланхолическаго настроенія, чувствуя въ душѣ ничтожество славы и похвалъ, Байронъ заявилъ во всеуслышаніе {См. наст. изд. т. I, стр. 571, прим. къ "Одѣ Наполеону".}, что его муза надолго замкнется въ уединеніи, и всѣ искренніе поклонники его генія сожалѣли о томъ, что не будутъ слышать возвышенной музыки его стиховъ. Но въ его душѣ живы были стремленія, присущія самой его природѣ и не подвластныя человѣческой волѣ. Говоря, что онъ будетъ молчать, онъ, можетъ быть, всматривался въ глубь своей души и видѣлъ тамъ только мрачную, суровую и безмолвную пустыню, подобную песчаному морскому берегу; но приливъ страсти въ свое время снова вернулся и преобразилъ эту дикую пустыню въ картину, полную прежней красоты и блеска. Духъ великаго поэта не можетъ подчиняться даже тѣмъ оковамъ, какія онъ самъ на себя налагаетъ: въ то самое время, когда онъ чувствуетъ себя особенно связаннымъ, онъ, можетъ быть, ближе всего къ моменту самой полной свободы, и одного внезапнаго проблеска довольно для того, чтобы сразу поднять его изъ мрачнаго и угнетеннаго состоянія на высоту ничѣмъ не смущаемой вѣры въ себя. И въ самомъ дѣлѣ, не нужно быть глубокимъ знатокомъ человѣческой натуры для того, чтобы быть увѣреннымъ въ невозможности для Байрона строго соблюдать наложенное имъ на себя обязательство молчанія: нѣтъ сомнѣнія въ томъ, что могучій духъ поэта только презрительной усмѣшкой отозвался бы на всякую попытку обуздать его вдохновенные порывы.
"Такимъ образомъ, Байронъ вскорѣ снова почувствовалъ свою силу и снова пріобрѣлъ надъ ними ту власть, какая по праву принадлежитъ его благородному таланту, не нуждающемуся ни въ какихъ ограниченіяхъ. Хотя всѣ его герои принадлежатъ къ одной семьѣ, какъ кровные братья, однако, отдѣльные представители этой благородной семьи вполнѣ опредѣленно отличаются другъ отъ друга особенностями ихъ личнаго характера. Каждое изъ этихъ дѣйствующихъ лицъ, появляясь передъ нами, напоминаетъ намъ кого-то другого, чьи чувства, мысли, рѣчи и поступки приводили насъ въ смущеніе своимъ дикимъ и бурнымъ величіемъ. Но при всей однородности этихъ лицъ, они въ то же время страннымъ образомъ не похожи другъ на друга. Каждаго изъ нихъ мы встрѣчаемъ съ еще болѣе глубокимъ сочувствіемъ; мы переживаемъ при встрѣчѣ съ ними удивленіе, ужасъ и скорбь, присутствуя при безконечно разнообразныхъ перипетіяхъ ихъ борьбы, при различныхъ проявленіяхъ могучей страсти, обнаруживающихъ передъ нами всѣ сокровенные извивы человѣческой души, мрачной или озаренной свѣтомъ, возвышающейся или поверженной въ прахъ.
"Отъ этихъ бурныхъ и ужасныхъ изображеній страсти пріятно обращаться къ тѣмъ изъ произведеній Байрона, въ которыхъ онъ явился выразителемъ чувствъ болѣе мягкихъ и болѣе обычныхъ. Его сердце дало намъ много прекрасныхъ и патетическихъ изліяній, нѣжность которыхъ такъ же трогаетъ нашу душу, насколько величіе дрѵгихъ его произведеній волнуетъ и возвышаетъ ее. Читатели, глубоко вникающіе въ поэзію Байрона, никогда не находили въ ней недостатка въ паѳосѣ, но паѳосъ тѣхъ произведеній, о которыхъ теперь идетъ рѣчь, отличается такою глубиною и такъ покоряетъ себѣ, что самъ поэтъ словно пугается его, или, вѣрнѣе, ему какъ будто становится стыдно того, что онъ поддался такому чувству, противъ котораго оказалась безсильною мрачная гордость его ума; онъ старается изгнать эту слабость изъ своего сердца и скрыть отъ посторонняго взора навернувшуюся слезу, подобно человѣку, внезапно охваченному такими чувствами, которыхъ онъ не желаетъ обнаруживать, потому что они, будучи вполнѣ согласными съ его натурой, противорѣчатъ тому внѣшнему характеру, какой эта таинственная натура вынуждена была усвоить въ цѣляхъ самозащиты.
"Есть, однако, одна поэма, въ которой Байронъ почти совсѣмъ отрѣшился отъ воспоминанія о мрачныхъ и бурныхъ страстяхъ: здѣсь и его настроеніе, и общій тонъ совершенно измѣнились, и поэтъ, котораго прежде считали способнымъ изображать одну только смертельную тоску, угрызенія совѣсти, отчаяніе, безуміе и смерть въ ихъ наиболѣе разительныхъ проявленіяхъ, показалъ, что онъ способенъ также раздѣлять и самыя чистыя человѣческія чувства и глубоко понимать горе и скорбь менѣе исключительныхъ натуръ. "Шильонскій Узникъ" -- вотъ произведеніе, надъ которымъ дѣти проливали свои первыя слезы таинственнаго сочувствія скорби, чуждой ихъ счастливому невинному возрасту,-- произведеніе, вызывавшее въ благородной, чистой и вѣрующей женской душѣ невыразимо-грустный приливъ любви и нѣжности и заставлявшее старцевъ, почти уже отрѣшенныхъ отъ міра, съ восторгомъ привѣтствовать красоту и силу простодушной братской любви, лучемъ которой озарена и согрѣта эта поэма. Въ "Жалобѣ Тасса" мы находимъ такую же нѣжность и такой же паѳосъ, какъ и въ "Шильонскомъ Узникѣ". Байронъ не поддался искушенію изобразить дикую, страшную фигуру заключеннаго въ тюрьму Тасса, не рѣшился представить съ бѣшеною страстью всѣ ужасы этой тюрьмы и описать съ тѣми потрясающими подробностями, которыя были для него такъ привычны, крайнюю степень тоски и отчаянія несчастнаго поэта; онъ изобразилъ Тасса сидящимъ въ своей кельѣ и поющимъ протяжную, грустную, рыдающую жалобу, въ которой, правда, иногда прорываются аккорды безысходной скорби, но гораздо чаще эта скорбь, переходящая въ мрачную покорность судьбѣ, умѣряется пріятными воспоминаніями и смягчается довѣрчивой надеждой на безсмертную славу. Эта скорбь, накоплявшаяся въ теченіе многихъ лѣтъ, до такой степени овладѣла душою поэта, что онъ какъ бы до извѣстной степени утратилъ сознаніе остроты своего бѣдствія. Мы можемъ повѣрить, что онъ произносилъ, наединѣ самъ съ собою, этотъ жалобный монологъ и утромъ, и въ полдень, и ночью, когда, прислушиваясь къ голосу своего сердца, онъ въ то же время обращался къ природѣ, отъ которой онъ былъ насильственно оторванъ, но постоянное присутствіе которой онъ ощущалъ въ своемъ воображеніи". (Вильсонъ).
Въ рукописи поэма помѣчена: "Апенинны, 20 апрѣля 1817". Поводомъ къ ея написанію послужило посѣщеніе Байрономъ Феррары, гдѣ онъ пробылъ одинъ день, на пути во Флоренцію. Въ письмѣ къ Муррею изъ Рима онъ говоритъ объ этой поэмѣ: "Мнѣ думается, что тутъ есть хорошіе "стишки", какъ говорилъ Попу отецъ, когда тотъ былъ мальчикомъ...
Стр. 77. Кто бъ могъ васъ вынести и кто бъ не изнемогъ?