Единственное исключеніе составляютъ понятія пространства и времени, которыя Кантъ, въ виду ихъ особенностей, называлъ не понятіями, а "чистыми созерцаніями". Прежде всего, они апріорны, т. е. не выдѣляютъ изъ опыта какихъ-либо его содержаній, какихъ-либо признаковъ или качествъ вещей, но устанавливаютъ универсальную связь между всѣми, вообще, вещами, являются универсальной формой всякаго возможнаго опыта. Далѣе, вмѣстѣ съ пространствомъ и временемъ дано и все безконечное многообразіе количественныхъ соотношеній, обнимаемыхъ каждымъ изъ нихъ, дана вся геометрія, вся математика. Возникая, какъ результатъ примѣненія логическихъ аксіомъ къ чистымъ интуиціямъ пространства и времени, математика представляетъ единственный случай, когда возможны синтетическія сужденія а ргдогі, т. е. сужденія, расширяющія наше познаніе, и въ то же время ничуть не базирующія на опытѣ. Но математика строго формальна: указывая намъ законы построенія чистыхъ безкачественныхъ величинъ, она не даетъ ни малѣйшаго представленія о томъ, реализуются ли и какъ именно реализуются эти законы въ природѣ, въ качественномъ многообразіи наличной дѣйствительности.;
Однимъ словомъ, всегда и вездѣ матеріалъ познанія данъ а posteriori, форма познанія задана а priori. Съ точки зрѣнія Канта, эмпирическое и раціональное познанія -- не самостоятельные и враждебно сталкивающіеся между собой принципы, а восполняющіе другъ друга моменты, двѣ стороны одного и того же познавательнаго акта. Но если Канту удалось возвыситься надъ ограниченностью эмпиризма и раціонализма, показать несостоятельность каждаго изъ нихъ въ отдѣльности и необходимость ихъ синтеза, то самый этотъ синтезъ, въ томъ видѣ, какъ онъ предложенъ Кантомъ, далеко еще не можетъ быть признанъ окончательнымъ рѣшеніемъ вопроса. Теорія Канта изобилуетъ неясностями и прямыми противорѣчіями, которыя съ особенной яркостью сказались въ послѣ-кантовской философіи, развившей, въ видѣ одностороннихъ и враждующихъ между собой ученій, отдѣльные элементы кантіанства.
Главныя затрудненія, не разрѣшенныя до конца кантовской гносеологіей, концентрируются вокругъ двухъ основныхъ проблемъ: 1) въ какомъ смыслѣ апріорны формы познанія? 2) какимъ образомъ апріорныя формы могутъ прилагаться къ эмпирическому матеріалу познанія?
Остановимся сначала на первой проблемѣ.
По Канту, познаваемое содержаніе можетъ быть отдѣлено отъ организующихъ его принциповъ разума только посредствомъ искусственной абстракціи. Мы не въ состояніи мыслить, представлять, и, вообще, какимъ-бы то ни было образомъ сознавать матерію опыта отдѣльно отъ его формы или форму отдѣльно отъ матеріи; реально существуетъ лишь въ той или другой мѣрѣ оформленный опытъ, и въ этомъ смыслѣ Кантъ называетъ апріорныя заданія интеллекта "условіями всякаго возможнаго опыта". А разъ это такъ, является соблазнъ истолковать самую "апріорность", какъ неизмѣнное и необходимое присутствіе интеллектуальныхъ формъ въ каждомъ актѣ познанія. Содержаніе нашихъ представленій можетъ безконечно мѣняться; но какой бы объектъ мы ни представляли себѣ, онъ непремѣнно находится въ пространствѣ и времени, тожествененъ самому себѣ и причинно связанъ съ какимъ-либо другимъ объектомъ. Такимъ образомъ, въ противоположность данному "случайному" предмету представленія, который можетъ быть или не быть въ наличности, пространство и время, логическое тождество и причинная зависимость имѣются въ наличности всегда, присущи самой природѣ нашего интеллекта, "апріорны".
Нетрудно, однако, замѣтить, что эта позиція, отстаиваемая нѣкоторыми послѣдователями Канта, возвращаетъ насъ къ эмпиризму, со всѣми его противорѣчіями. Въ самомъ дѣлѣ, здѣсь апріорность усматривается въ неизмѣнной данности формъ познанія, въ томъ, что мы открываемъ ихъ присутствіе во всякой переживаемой нами мысли и не можетъ вообразить себѣ такой мысли, которая бы ихъ въ себѣ не заключала. Но какъ-бы часто ни повторялся извѣстный фактъ, онъ все же остается только фактомъ, только тѣмъ, что обычно бываетъ, но отнюдь не превращается въ то, что необходимо должно быть. Слѣдовательно, ставъ на только что очерченную точку зрѣнія, естественнѣе всего было бы, какъ это и дѣлаетъ эмпиризмъ, признать формы мышленія отпечаткомъ въ нашемъ сознаніи нѣкоторыхъ постоянныхъ свойствъ или соотношеній вещей, и совершенно нельзя постичь, какой смыслъ вкладываемъ мы въ наши слова, когда называемъ логическіе законы или принципы причинности апріорными категоріями интеллекта.
Чтобы сколько-нибудь послѣдовательно отстаивать апріорность познавательныхъ формъ, необходимо принципіально разграничить данное -въ познаніи отъ заданнаго, пассивно воспринимаемый матеріалъ отъ тѣхъ орудій, которыми интеллектъ активно перерабатываетъ этотъ матеріалъ въ своихъ цѣляхъ,-- другими словами, необходимо стать на прагматическую точку зрѣнія. И, дѣйствительно, въ принципѣ эту точку зрѣнія усваиваетъ себѣ наиболѣе вліятельное изъ нео-кантіанскихъ теченій, такъ-называемая, фрейбургская школа, во главѣ которой стоятъ Риккертъ и Виндельбандъ. Эти философы совершенно правильно указываютъ, что апріорность формъ познанія можетъ быть обоснована не "генетически", не изслѣдованіемъ ихъ возникновенія, или нахожденія въ опытѣ, а "телеологически", т. е. выясненіемъ ихъ цѣнности, какъ познавательныхъ орудій. Аксіомы логики, говорятъ они, апріорны не въ томъ смыслѣ, что, подобно законамъ природы, опредѣляютъ собой естественную связь мыслей, а въ томъ смыслѣ, что онѣ являются необходимымъ средствомъ для отысканія научной истины: мы должны (а не вынуждены) имъ слѣдовать, если стремимся и поскольку стремимся къ истинѣ.
Но чтобы оцѣнить орудіе, надо знать ту цѣль, осуществленію которой оно служить. Какова же цѣль познанія? Что значитъ "стремиться жъ истинѣ"? Это значитъ, отвѣчаетъ Виндельбандъ, стремиться къ "общеобязательному" въ познаніи. Цѣнность нормъ мышленія состоитъ въ томъ, что онѣ представляютъ собой необходимыя предпосылки общеобязательности. Какъ видимъ, фрейбургская школа строить теорію познанія по той общей схемѣ, которую Кантъ намѣтилъ въ "Критикѣ практическаго разума" не для логическихъ нормъ, а для нравственнаго закона. Кантъ провозглашаетъ тамъ практическій принципъ: "поступай всегда такъ, чтобы правило твоего поведенія возможно было возвести въ общеобязательный законъ", и полагаетъ, что принципъ этотъ даетъ чисто логическій критерій для оцѣнки каждой конкретной заповѣди. Общеобязательность понимается здѣсь просто, какъ теоретическая возможность представить себѣ извѣстное правило поведенія общепринятымъ, примѣняемымъ на дѣлѣ всѣ-мы членами общества. Такъ, напримѣръ, Кантъ пытался показать невозможность лжи, какъ нравственной заповѣди, исходя изъ того соображенія, что мы не въ состояніи вообразить себѣ ложь правиломъ (всеобщаго поведенія, не впадая въ своего рода логическій абсурдъ: тогда языкъ -- средство для передачи мыслей -- перестаетъ быть самимъ собою, А становится равнымъ не -- А. Очевидно, однако, что понятіе о назначеніи языка, какъ и всякое, вообще, понятіе подобнаго рода, основано на опытѣ преобладающаго употребленія языка.. А такъ какъ для апріорной оцѣнки нравственной заповѣди никакіе эмпирическіе обычаи не обязательны, теоретически же вполнѣ возможно мыслить общество, въ которомъ всѣ, какъ общее правило, лгутъ, то никакого противорѣчія въ понятіе языка провозглашеніе лжи нравственной заповѣдью не внесетъ; придется только для всего человѣчества опредѣлить языкъ по новому, а именно такъ, какъ уже давно опредѣлилъ его Талейранъ для болѣе узкаго круга дипломатовъ: языкъ есть средство скрывать свои мысли. И, вообще, если подъ общеобязательностью разумѣть логическую возможность всеобщаго признанія, то рѣшительно всякое правило поведенія, рѣшительно всякій пріемъ мышленія можетъ претендовать на титулъ "истины", ибо нѣтъ такихъ злодѣяній, нѣтъ такихъ нелѣпостей, которыя бы нельзя было представить себѣ общепринятыми.
Чтобы спасти прагматическій принципъ отъ такого растворенія въ безсодержательной, пустой абстракціи, фрейбуржцы, въ отличіе отъ Канта, устанавливаютъ познавательно, морально и эстетически общеобязательное внѣ всякой связи съ общепринятымъ. Общеобязательно не то, что логически можетъ быть признано или фактически признается всѣми, а то, что должно быть признано, что внутренно заслуживаетъ всеобщаго признанія. Но тутъ мы опять-таки утрачиваемъ всякій опредѣленный критерій оцѣнки и попадаемъ въ очевиднѣйшій порочный кругъ. Въ самомъ дѣлѣ: что "должно" быть признано всѣми? Конечно, только истина, добро и красота? Это, какъ мы знаемъ, нормы, служащія средствомъ для осуществленія того, что должно быть признано всѣми.
Этотъ безвыходный тупикъ мысли въ самомъ центрѣ гносеологической проблемы отражается и на всѣхъ болѣе частныхъ теоріяхъ фрейбургской школы. Ея основатели, Виндельбандъ и особенно Риккертъ, еще имѣютъ твердый критерій для оцѣнки отдѣльныхъ научныхъ построеній. Они устанавливаютъ два. принципа познанія: естественно-научный или "номопіетическій", задача котораго -- обобщеніе и отысканіе законовъ, и историческій или "идіографическій", который стремится выдѣлить изъ человѣческой исторіи и расположить въ порядкѣ прогрессивнаго развитія не повторимыя и не обобщаемыя культурныя цѣнности. Какъ мы постараемся показать во второй статьѣ, такое разграниченіе содержитъ въ себѣ намекъ на нѣкоторую дѣйствительно важную и правильную мысль; но благодаря только-что отмѣченному основному дефекту кантіанства, вообще, и фрейбургской школы, въ частности, эта правильная мысль принимаетъ здѣсь до крайности искаженную, внутренно противорѣчивую форму. Поэтому послѣдователи Риккерта все менѣе и менѣе рѣшительно выдвигаютъ этотъ двойственный критерій при оцѣнкѣ методовъ различныхъ наукъ, все чаще и Чаще настаиваютъ на томъ, что въ данномъ случаѣ философія должна принципіально отказаться отъ всякаго критерія. Они смиренно преклоняются передъ "фактомъ науки", и не науки вообще, а каждой данной, въ данный моментъ существующей науки, съ ея исторически сложившимися задачами и методами. По ихъ мнѣнію, философія превысила бы свою компетенцію, если-бы осмѣлилась по существу оцѣнивать постановку и рѣшеніе проблемъ отдѣльными науками; задача философіи установить апріорныя предпосылки каждой науки въ томъ видѣ, какъ она фактически дана. Непонятно только, почему эти философы ограничиваютъ свою апріорно обосновывающую заботливость такими науками, какъ естествознаніе или исторія, и ни разу не попытались раскрыть гносеологическія предпосылки астрологіи или алхиміи,-- вѣдь, какъ факты науки, какъ то, что бывало или бываетъ въ исторіи познанія, эти послѣднія заслуживаютъ вниманія ничуть не менѣе, чѣмъ астрономія и химія. Какъ мы видимъ, неумѣнье выбраться изъ порочнаго круга въ самой постановкѣ проблемы познанія отнимаетъ у фрейбургской школы всякую творческую энергію, всякій порывъ, дѣлаетъ ее безкрылой и ползучей. Начиная гордымъ провозглашеніемъ дѣйственной автономіи разума, она кончаетъ самымъ жалкимъ фактопоклонничествомъ.