Прагматическая или -- что то же -- "телеологическая" точка зрѣнія могла бы стать плодотворной лишь при условіи, что возможно ясно указать ту цѣль, ради которой познаніе выполняетъ свою организующую работу. Но для того, чтобы удовлетворительно рѣшить или даже правильно поставить эту проблему, надо имѣть въ -своемъ распоряженіи не только познавательно-организованный, но и иной, по иному связанный опытъ. Вѣдь, только путемъ сопоставленій познавательныхъ пріемовъ организаціи съ какимъ-либо другимъ типомъ объединенія того же опытнаго матеріала и возможно уяснить себѣ специфическія особенности первыхъ. Если-же, какъ это думалъ Кангъ, никакой опытъ, кромѣ интеллектуально оформленнаго, невозможенъ, если познавательныя формы составляютъ необходимое условіе любого сознательнаго переживанія, то всякіе разговоры объ апріорномъ характерѣ формъ познанія оказываются праздными. Тогда въ мышленіи нѣтъ рѣшительно никакихъ признаковъ самодѣятельности, въ разумѣ -- ни малѣйшихъ слѣдовъ автономіи, въ нормахъ разума -- ничего апріорнаго. Тогда мы не свободны примѣнять или не примѣнять формы познанія, какъ средства для осуществленія извѣстной цѣли, но просто находимъ ихъ въ опытѣ наряду съ другими фактами, свойствами или качествами вещей, и отъ этой прочей, крайне измѣнчивой наличности опыта, онѣ отличаются только своимъ относительнымъ постоянствомъ.
Здѣсь мы вплотную подошли къ другому основному вопросу, вскрывающему противорѣчія Кантовской гносеологіи. Анализъ причиннаго познанія явленій всего проще введетъ насъ въ эту проблему. Причинность есть, по Канту, категорія нашего разсудка, подъ которую мы а priori подводимъ всякія данныя, какъ внѣшняго, такъ и внутренняго опыта. Какимъ же образомъ достигается такое подведеніе? Въ психическомъ и физическомъ опытѣ мы имѣемъ дѣло съ качественными различіями: одинъ фактъ смѣняется другимъ, совершенно разнороднымъ, затѣмъ возникаетъ третій фактъ, опять-таки не стоящій со вторымъ ни въ какомъ логическомъ, раціонально уловимомъ родствѣ, и т. д. "Мы совершенно не въ состояніи понять",-- говоритъ Кантъ, "какимъ образомъ нѣкоторымъ даннымъ существованіемъ можетъ быть предустановлено ("gesetzt") существованіе чего-либо другого". А, между тѣмъ, именно такой "предустановленноети" требуетъ апріорный принципъ причиннаго пониманія явленій; онъ требуетъ, чтобы въ каждомъ данномъ фактѣ опыта мы видѣли дѣйствіе нѣкоторой, въ опытѣ же данной, причины. Другими словами, разъ господствуетъ причинность, не можетъ возникнуть ничего дѣйствительно новаго: все грядущее уже предрѣшено, уже заключено въ томъ, что свершилось; всякое наблюдаемое нами А съ безусловной необходимостью вытекаетъ изъ предшествующаго, качественно отличнаго отъ него В. А такъ какъ необходимое "вытеканіе" одного изъ другого мы можемъ мыслить лишь въ формѣ логическаго процесса {Необходима для нашего разума лишь аналитическая связь между общимъ и частнымъ и синтетическая связь между выводомъ математической задачи и ея условіями.}, то, повидимому, принципъ причинности въ каждомъ частномъ случаѣ своего практическаго примѣненія ставитъ передъ нами абсурдное требованіе: найти логическую зависимость тамъ, гдѣ по самому заданію никакой логической зависимости быть не можетъ, гдѣ царитъ качественная разнородность.
Передъ лицомъ "того противорѣчія естественно возникаетъ вопросъ: дѣйствительно-ли апріорныя требованія разума и свойства даннаго ему матеріала такъ "гетерогенны", такъ несогласимы между собой, какъ это кажется съ перваго взгляда? Быть можетъ, синтетическія сужденія а priori мыслимы не только въ области математическихъ, чисто количественныхъ построеній? Нельзя ли разбить рамки этой ограниченной логики здраваго смысла и создать болѣе широкую, и глубокую логику, позволяющую намъ задавать себѣ а priori, логически строить и выводитъ одно изъ другого качественныя превращенія, которыя мы до сихъ поръ только "наблюдали" въ опытѣ, какъ данные факты? Развитіе кантовской философіи въ этомъ направленіи намѣтилось уже у Фихте и получило грандіозный размахъ у Гегеля, въ его геніальной мечтѣ о "діалектической логикѣ". Здѣсь, изъ самаго общаго, бѣднаго и пустого понятія "бытія" -- какъ изъ творчески-божественнаго: "да будетъ!" -- должно было, съ логической необходимостью, развернуться все богатство конкретныхъ, качественно различныхъ опредѣленій мысли. Я назвалъ Гегелевскую логику "мечтой", ибо въ настоящее время едва-ли можно оспаривать, что на дѣлѣ Гегелю не удалось создать діалектическаго метода мышленія. Даже наиболѣе горячіе сторонники Гегеля (въ родѣ Брэдли) вынуждены были- согласиться съ критикой діалектическаго метода и признать его мнимымъ. Правда, лѣвые гегеліанцы, въ особенности марксисты, часто характеризуютъ свой методъ, какъ гегелевскую діалектику, "поставленную на голову". Но эта интерпретація отнимаетъ у діалектики самую ея душу, ея логическій характеръ: согласно марксистскому воззрѣнію, діалектически развиваются вещи, а не понятія, и діалектическій методъ заключается просто въ стремленіи не игнорировать этой текучести вещей, но возможно точнѣе улавливать ея результаты въ отвлеченныхъ и неподвижныхъ понятіяхъ обычной разсудочной логики. Такимъ образомъ, съ чисто гносеологической точки зрѣнія, "постановка гегеліанства на голову" представляетъ не развитіе гегелевскаго метода въ новомъ направленіи, а простое возвращеніе вспять, къ исходному пункту, къ тому основному противорѣчію кантіанства, мнимымъ разрѣшеніемъ котораго и явилась Гегелевская логическая поэма.
Діалектика, въ своемъ подлинномъ видѣ, начинаетъ, повидимому, отчасти возрождаться въ трудахъ талантливѣйшаго изъ. современныхъ нео-кантіанцевъ -- Когена, его ближайшаго послѣдователя Наторпа и созданной ими школы. Однако, сторонники этой школы отнюдь не защищаютъ. идеи діалектическаго развитія понятій и, вообще, не рѣшаются признать свое родство съ Гегелемъ, заботливо облекая нѣкоторыя чисто гегеліанскія тенденціи въ кантіанскую терминологію,-- до такой степени скомпрометировала себя діалектическая логика.
Логическая несостоятельность діалектики не отнимаетъ у нея глубокаго символическаго смысла: мнимое движеніе понятій скрываетъ за. собой подлинную интуицію алогическаго, ни въ какія понятія не укладывающагося потока дѣйствительности. Но этой стороны діалектической логики мы еще коснемся въ другой связи. Несомнѣнно, во всякомъ случаѣ, что, какъ логика, она иллюзорна; въ настоящее время эта иллюзія вполнѣ разоблачена и едва ли когда-нибудь воскреснетъ.
Такимъ образомъ, дуализмъ кантіанской теоріи познанія, повидимому, принципіально непреодолимъ: никакія ухищренія разума не въ силахъ превратить эмпирическую смѣну качествъ въ логическое саморазвитіе понятія. Но если мы не въ состояніи а priori вывести грядущія событія, какъ слѣдствія даннаго міра, то а posteriori намъ, обыкновенно, удастся установить между предшествующими и послѣдующими фактами опыта устойчивыя связи. Если мы не понимаемъ, почему опредѣленное событіе А всегда возникаетъ, разъ дано качественно отличное отъ него событіе И, то мы знаемъ, что такая зависимость фактически имѣетъ мѣсто. И -- что особенно важно -- мы можемъ не найти причины А, но никогда А не можетъ быть намъ дано въ опытѣ такимъ образомъ, чтобы было немыслимо, логически нелѣпо отыскивать его причину. Не удовлетворяя вполнѣ апріорнымъ требованіямъ интеллекта, эмпирическій матеріалъ въ то же время отнюдь не противорѣчитъ имъ, какъ заданіямъ. Этотъ двойственный и какъ бы промежуточный характеръ опытныхъ данныхъ наводитъ на мысль, что все, наблюдаемое нами въ опытѣ, есть не подлинная реальность, а лишь искаженное, преломленное сквозь нашу познавательную способность "явленіе" дѣйствительности, которая, какъ таковая, какъ "вещь въ себѣ", совершенно свободна отъ подчиненія интеллектуальнымъ формамъ. Мысль эта пробиваетъ себѣ путь тѣмъ настойчивѣе, что нравственное и эстетическое сознаніе опредѣленно требуютъ такой свободы отъ логической или причинной предуетановленности. Естественно, возникаютъ попытки наполнить это требованіе конкретнымъ содержаніемъ, проникнуть за предѣлы интеллекта, не только отрицательно, но ш положительно раскрыть природу вещей въ себѣ. Но если вѣрно, что интеллектуальныя формы составляютъ "условія всякаго возможнаго опыта", то въ поле нашего сознанія можетъ вступить исключительно "явленіе"; и міръ вещей въ себѣ не доступенъ не только интеллектуалистическому "познанію", но и сознанію вообще, отдѣленъ отъ насъ непереходной пропастью. Вотъ почему и Шопенгауэровская подсознательная воля, и Шеллинговская сверхсознательная интуиція, и другія менѣе значительныя метафизическія конструкціи, возникшія на почвѣ кантіанства, висятъ въ воздухѣ: не открывая никакого практически доступнаго намъ, уловимаго для нашего сознанія пути къ реальности, лежащей за предѣлами явленій, онѣ, вмѣстѣ, съ тѣмъ, ничего не уясняютъ намъ въ мірѣ явленій, а только сплошь окрашиваютъ его въ чувственный тонъ чего-то низшаго, призрачнаго, неподлиннаго.
Какъ мы видимъ, только-что разсмотрѣнное второе затрудненіе Кантовской теоріи познанія могло -бы быть устранено -- или хотя-бы ослаблено -- при тѣхъ-же самыхъ условіяхъ, какъ и первое,-- а именно: если-бы удалось нашъ обыденный опытъ, производящій впечатлѣніе полу-оформленнаго, оформленнаго скорѣе de jure, чѣмъ de facto, разложить на такіе элементы, или стороны, которые вполнѣ подчиняются формирующей дѣятельности интеллекта, и на такіе, которые ей не подлежатъ вовсе.
Важный шагъ въ этомъ направленіи и сдѣланъ Анри Бергсономъ.
Бергсонъ -- сторонникъ Кантовскаго апріоризма. Пространство, говоритъ онъ, не есть абстракція, извлеченная изъ данныхъ опыта. Обнимаемыя пространствомъ содержанія опыта -- непространственныя ощущенія -- не могли бы создать понятія пространства, если-бы къ нимъ присоединилось что-то принципіально новое. Чтобы изъ ихъ сосуществованія родилось пространство, нуженъ актъ разума, которымъ они всѣ сразу охватываются и располагаются другъ возлѣ друга. Этотъ своеобразный актъ и есть то, что Кантъ называлъ "а priori нашей чувственности". Сущность апріорнаго пространства составляетъ интуиція или, скорѣе, понятіе однородной пустой среды. Только такое понятіе даетъ намъ возможность отличать другъ отъ друга нѣсколько тожественныхъ и одновременныхъ ощущеній. Попытки психологовъ -- Лотце, Бэна, Вундта -- построитъ пространство изъ чувственныхъ данныхъ опыта, напримѣръ, изъ, такъ-называемыхъ, "мѣстныхъ знаковъ", не достигаютъ цѣли и, въ сущности, уже предполагаютъ то, что требуется доказать. Всѣ мѣстные знаки различны между собой по качеству. Нѣтъ двухъ точекъ, которыя бы производили одинаковое зрительное или осязательное впечатлѣніе. И если мы истолковываемъ эти качественныя различія, какъ количественныя, какъ различія разстоянія и положенія, то, значитъ, мы уже заранѣе имѣемъ ясную идею однородной среды, т. е. идею одновременности элементовъ, качественно тожественныхъ и, однако, не совпадающихъ между собой.
Такимъ образомъ, это логически предшествующее опыту пространство принципіально отлично отъ тѣхъ зрительныхъ, осязательныхъ или какихъ-бы то ни было иныхъ ощущеній, которыя принято считать специфически пространственными. Чувственно воспринимаемыя разстоянія и направленія образуютъ качественное многообразіе, подобное музыкальной гаммѣ или цвѣтамъ солнечнаго спектра; какъ и всякія качества, они не измѣримы и не соизмѣримы. Въ нашихъ пространственныхъ измѣреніяхъ мы имѣемъ дѣло съ безкачественными величинами, съ чисто количественными разницами. И, строго говоря, только по отношенію къ этому безкачественному пространству имѣютъ силу аксіомы нашей логики и категоріи нашего интеллекта,-- къ качественному многообразію опытныхъ данныхъ онѣ примѣнимы лишь постольку, поскольку намъ удается его, такъ-сказать, "опространствить" (spacialiser,). Въ самомъ дѣлѣ, только въ пространствѣ осуществляется та полная самостоятельность и взаимоотчужденность частей, которой требуютъ логическіе законы тожества, противорѣчія и исключеннаго третьяго. Точка А есть А и только А, ибо единственной ея характеристикой, единственнымъ признакомъ, опредѣляющимъ ее, какъ таковую, какъ именно А, является ея положеніе относительно другихъ точекъ: И, С, D и т. д.,-- въ этомъ вся ея "индивидуальность". И если точку И перемѣстить въ положеніе А, то И и А отожествляются до конца, ихъ нельзя уже болѣе различить, передъ нами будутъ не двѣ точки, а только одна: А=А. Съ другой стороны, абсолютная отдѣльность точки А отъ всѣхъ точекъ, занимающихъ иное положеніе, отъ всѣхъ не -- А, есть какъ разъ та интуиція, словеснымъ выраженіемъ которой служитъ логическій законъ противорѣчія: "А не есть non -- А". Съ отрицательной стороны, какъ невозможность для одной и той же точки занимать и положеніе А, и какое-нибудь положеніе не -- А, это же свойство пространства формулируется закономъ исключеннаго третьяго.