Кантъ, подобно своимъ предшественникамъ въ философіи, не уяснилъ себѣ всей глубины различія между реально длящимся временемъ и не длящимся пространственнымъ символомъ времени, которымъ пользуется точная наука. Кантъ считалъ не только пространство, но и время "схемой" примѣненія къ опыту апріорныхъ категорій и аксіомъ разсудка. Онъ полагалъ, напримѣръ, что мы во времени производимъ тотъ "синтезъ множественнаго", который называется "счетомъ" и лежитъ въ основѣ ариѳметики. Безспорно, и въ реальной длительности три послѣдовательные удара колокола -- не то, что четыре или пять, но это -- не числовая, не ариѳметическая разность: здѣсь три, четыре и пять ударовъ, образующихъ качественно разнородныя цѣлыя, какъ бы особыя музыкальныя мелодіи, которыя мы различаемъ безъ всякаго "счета", безъ всякаго измѣренія какой-либо общей единицей. Вѣроятно, именно качественныя различія подобнаго рода даютъ возможность дикарямъ, едва умѣющимъ считать до двухъ, сразу замѣтить пропажу одного быка изъ многоголоваго стада. Для того, чтобы считать, для того, чтобы выработать понятіе о двухъ одинаковыхъ и все же не совпадающихъ единицахъ, надо представить себѣ эти единицы въ пространствѣ на извѣстномъ разстояніи другъ отъ друга; только пространственная интуиція позволяетъ намъ различать качественно тожественные элементы. Другими словами, хотя операція счета и протекаетъ во времени, по со стороны своего познавательнаго содержанія, со стороны своего смысла, она осуществляется отнюдь не во времени, но исключительно въ пространствѣ. Пространство, и только пространство, служитъ схемой примѣненія къ опыту всѣхъ апріорныхъ заданій нашего интеллекта, не исключая и принципа причинности.
Смѣшеніе реальнаго времени съ математически символизирующей его линіей породило въ философіи цѣлый рядъ безысходныхъ противорѣчій, начиная "софизмами" Зенона элейскаго и кончая кантовскими "антиноміями чистаго разума".
Антиномичность разума была "первые раскрыта античными скептиками, которые установили принципъ, такъ называемой, "изостевіи", или равносильности противоположныхъ сужденій. Скептики учили, что рѣшительно каждому сужденію можно противопоставить одинаково достовѣрное и діаметрально противоположное, логически исключающее его сужденіе. Въ противовѣсъ этому Кантъ утверждалъ, что равносильность противоположныхъ сужденій начинается лишь съ того момента, когда мы преступаемъ предѣлы опыта. И принято думать, что кантовское ученіе объ антиноміяхъ дѣйствительно установило тѣ границы, въ предѣлахъ которыхъ притязанія нашего разума вполнѣ правомѣрны. Обнаруживъ невозможность метафизическаго знанія, Кантъ -- такъ говорятъ его послѣдователи -- тѣмъ прочнѣе обосновалъ примѣнимость апріорныхъ категорій разсудка къ опыту. Нетрудно, однако, убѣдиться, что это чистѣйшее недоразумѣніе. Остановимся, напримѣръ, на первой антиноміи, вскрывающей логическую невозможность и въ то же время логическую необходимость мыслить начало міра. Съ одной стороны, міръ никогда не могъ начаться, ибо возникновеніе чего-либо въ пустомъ, ничѣмъ не заполненномъ времени включаетъ въ себя логическое противорѣчіе. Съ другой стороны, міръ, долженъ былъ когда-нибудь начаться, ибо, если онъ безначаленъ, то до настоящаго момента уже протекъ безконечный рядъ послѣдовательно смѣнившихъ другъ друга состояній вещей; но безконечность ряда въ томъ именно и состоитъ, что онъ никогда не можетъ "протечь", никогда не можетъ быть завершенъ посредствомъ послѣдовательнаго синтеза его отдѣльныхъ элементовъ.
Но съ этой необходимостью и вмѣстѣ съ тѣмъ невозможностью мыслить "безконечный синтезъ множественнаго", какъ завершенный во времени, мы встрѣчаемся не только тогда, когда задумываемся о сверхъопытномъ началѣ міра, но рѣшительно на каждомъ шагу, въ предѣлахъ нашего самаго обыденнаго опыта. Предположимъ, напримѣръ, что нѣкоторое тѣло движется по прямой изъ точки) А по направленію къ точкѣ В. Прежде, чѣмъ достигнуть В, оно должно, очевидно, пройти половину разстоянія AB; но прежде, чѣмъ пройти половину, надо пройти половину этой половины и т. д. Такъ какъ разстояніе AB разбиваcтя этимъ путемъ на безчисленное множество безконечно малыхъ промежутковъ, и такъ какъ движущееся тѣло должно послѣдовательно пройти одинъ за другимъ всѣ эти промежутки для того, чтобы очутиться въ B, то логически необходимо признать одно изъ двухъ: или перемѣщеніе тѣла изъ точки А въ точку B вообще немыслимо, или же для этого необходимо представить себѣ завершеннымъ во времени послѣдовательный синтезъ безконечнаго числа элементовъ, что опять таки немыслимо. Мы пришли къ тому аргументу, пользуясь которымъ Зенонъ доказывалъ, что Ахиллесъ, бѣгущій въ 10 разъ быстрѣе черепахи, никогда не можетъ ее догнать.
Кантъ ничуть не преодолѣлъ этого аргумента, но лишь совершенно произвольно ограничилъ его примѣненіе сверхъопытнымя проблемами. Юнъ просто умолчалъ о томъ, что при изслѣдованіи любого движенія, любой качественной перемѣны, любого кусочка, вырваннаго изъ потока вашего повседневнаго опыта, разумъ нашъ оказывается это ль же несостоятельнымъ, какъ и въ вопросѣ о началѣ міра, запутывается въ той же самой антиноміи и по тѣмъ же самымъ основаніямъ.
Итакъ, если аргументація Канта безупречна, то правъ не онъ, а античный скепсисъ, подвергшій радикальному сомнѣнію нашу познательную способность вообще. И радикальный скепсисъ дѣйствительно правъ постольку, поскольку мы пытаемся подчинить время требованіямъ нашего интеллектуальнаго познанія. Интеллектъ неизбѣжно терпитъ крушеніе всякій разъ, когда пытается вычерпать своими неподвижными пространственными категоріями потокъ реальной длительности. Движеніе вовсе не распадается на тѣ части, изъ которыхъ состоитъ описанная имъ линія; оно не осуществляетъ никакого "синтеза множественности", но, само по себѣ, есть совершенно простой и недѣлимый актъ; начало міра находится внѣ нашего воспріятія, но мы ежеминутно воспринимаемъ перемѣщеніе тѣлъ изъ одного пункта въ другой, намъ ничего не стоитъ практически -- въ опытѣ -- обогнать черепаху, но интеллектъ нашъ отказывается постичь, какъ это возможно.
Принявъ геометрическій символъ времени за особую отличную отъ пространства интуицію, за "чистое созерцаніе" sui genèris, лежащее въ основѣ реальной длительности, Кантъ естественно вынужденъ былъ вынести міръ сверхразсудочныхъ "вещей въ себѣ" за предѣлы всякаго возможнаго опыта. Вѣдь эта интуиція, якобы созерцающая время, а въ дѣйствительности лишь строящая линію въ пространствѣ, очевидно, подчинена формально-логическимъ требованіямъ. Создается такимъ образомъ иллюзія, что время, подобно пространству, насквозь прозрачно для интеллекта. А такъ какъ внѣ пространства я времени мы дѣйствительно ничего не можемъ представить себѣ, то, естественно, для "свободной" вещи въ себѣ въ опытѣ не оказывается мѣста. Постичь ее могла бы лишь интуиція, способная "созерцать" бытіе въ его внѣвременной вѣчности; и Каитъ сомнѣвался въ доступности для человѣка такого созерцанія, а Шеллингъ мечталъ о немъ, какъ о сверхчеловѣчномъ, пророческомъ дарѣ избранныхъ.
По Бергсону дѣло обстоитъ, какъ мы только что видѣли, значительно проще. Внѣвременная вѣчность вещей не только не есть нѣчто принципіально недоступное интеллекту, но какъ разъ и представляетъ собой специфически интеллектуальную точку зрѣнія, точку зрѣнія точной науки. Изобразивъ прошедшіе и грядущіе моменты времени въ видѣ точекъ геометрической линіи, одновременно -- или, что то жe "внѣвременно" -- данной намъ въ вѣчномъ настоящемъ пространствѣ, мы весьма прозаически осуществляемъ тотъ превыспренній идеалъ, который Шеллингъ задалъ своей пророческой интуиціи. Съ другой стороны, для того, чтобы освободиться отъ логической и причинной необходимости, вовсе нѣтъ надобности преодолѣвать время, а, наоборотъ, слѣдуетъ цѣликомъ отдать себя во власть времени, забыть объ интеллектуальныхъ требованіяхъ и погрузиться въ потокъ непосредственныхъ переживаній.
Передъ нами ясно очерчивается теперь, какъ область примѣненія, такъ и самая функція интеллекта. Мы отчетливо видимъ, что разсудочныя формы не просто даны или съ принудительной внѣшней необходимостью навязаны намъ, какъ "условія всякаго возможнаго опыта", но дѣйствительно заданы а priori, какъ условія преобразованія непосредственнаго опыта въ строго опредѣленныхъ цѣляхъ. Задачей интеллекта является подчиненіе міра математическому анализу, средствомъ -- превращеніе реальнаго потока времени въ одновременность пространственныхъ элементовъ.
И любопытно, что, опредѣляя такимъ образомъ природу научнаго познанія, Бергсонъ ближе подходитъ къ подлинному Канту, чѣмъ многіе изъ нео-кантіанцевъ. Кантъ считалъ математическое познаніе идеаломъ всякой науки. Но въ очень многихъ наукахъ идеалъ этотъ далекъ отъ своего осуществленія. И за послѣднее время возникли многочисленныя попытки фиксировать это положеніе вещей, построить и оправдать гносеологически столько различныхъ и самостоятельныхъ идеаловъ познанія, сколько основныхъ методовъ фактически практикуется разными науками. Многіе нео-кантіанцы охотно пошли навстрѣчу этому теченію. Объявляя математическія симпатіи Канта предвзятымъ пристрастіемъ, они поставили своей цѣлью обосновать специфическое для каждой науки а priori; съ этой точки зрѣнія можетъ оказаться, напримѣръ, что существуетъ особый "историческій", особый "психологическій" и т. д. методы объясненія, какъ самостоятельные апріорные принципы, отличные отъ того, что называютъ причинностью физико-математической науки. Мы не можемъ здѣсь разсматривать каждый изъ такихъ принциповъ въ отдѣльности. Но уже безъ всякаго спеціальнаго анализа ясно, что, поскольку они дѣйствительно стремятся къ причинному объясненію, какихъ бы то ни было явленій {Суть дѣла не мѣняется и въ томъ случаѣ, если связь между причиной и дѣйствіемъ подмѣняется связью между средствомъ и цѣлью. Внесеніе телеологическаго момента не.устраняетъ понятія производящей причины, а только осложняетъ его. Ибо, какъ бы мы ни представляли себѣ соотношеніе между средствомъ и цѣлью подъ телеологическимъ угломъ зрѣнія, соотношеніе это предполагаетъ, что средства, разъ они фактически осуществлены, способны произвести цѣль, какъ необходимо вытекающее изъ нихъ слѣдствіе.}, каждый изъ нихъ долженъ обрѣтаться гдѣ-нибудь посрединѣ между эмпирически констатированной послѣдовательностью фактовъ, въ которой нѣтъ ничего необходимаго и апріорнаго, и насквозь апріорной необходимостью математическаго вывода. Только на этомъ (конечномъ пунктѣ, только въ сферѣ синтетическаго сужденія а priori, дѣйствительно осуществляется та необходимая связь между условіями и слѣдствіемъ, которая задана принципомъ причинности. Слѣдовательно, гносеологически (т. е. а priori) обосновать принципъ причинности на одной изъ его промежуточныхъ стадій значитъ просто (указать на конечный пунктъ, на математическое познаніе, какъ на единственный методъ, при которомъ его апріорныя притязанія могутъ быть реализованы на дѣлѣ.