Потихоньку, кое-какъ доѣхали до деревни Холмской. Съ трудомъ выняли Катерину изъ кареты; слабость ея простиралась до такой степени, что она насилу могла говорить; однакожъ она была въ памяти. Ее положили въ постелю; сестры и Пронскій хлопотали около нея.-- "Не безпокойтесь обо мнѣ, милые друзья мои" -- сказала она, слабымъ голосомъ. -- "Я чувствую, что мнѣ не долго жить, и объ одномъ прошу васъ -- пошлите поскорѣе за священникомъ!" Сестры рыдали, стоя y постели ея. "Вы напрасно огорчаетесь. Богъ милостивъ: Онъ прекращаетъ мои страданія. Чтобы за жизнь моя была! Я потеряла все, что было для меня драгоцѣннѣйшаго въ мірѣ -- и какимъ ужаснымъ образомъ!" Она вновь зарыдала. "О Боже! о Боже! какое тяжкое, тяжкое испытаніе!" Глаза ея вновь сдѣлались мутны, лицо побагровѣло; боялись, чтобы опять не возобновились припадки сумасшествія. "Мой мужъ смертоубійца! Мои дѣти!"... Она не могла продолжать далѣе; съ нею сдѣлался ужасный обморокъ, и всѣ думали, что она уже кончила жизнь. Едва могли привесть ее въ память. Между тѣмъ прибылъ Священникъ; Пронскій настаивалъ, чтобы поскорѣе исповѣдать и причастить больную.

Старичокъ духовникъ, который помнилъ, какъ еще родилась Катерина, подкрѣпилъ ее Христіанскими наставленіями и бесѣдою своею. Онъ вышелъ отъ нея съ заплаканными глазами. "Ей недолго жить; она проситъ, чтобы поскорѣе привели къ ней дѣтей -- проститься съ ними и благословить ихъ; проситъ также и всѣхъ васъ къ себѣ," сказалъ духовникъ, и слезы градомъ полились изъ его глазъ. Софья и Елисавета, взявъ дѣтей, поспѣшили къ сестрѣ; но она желала, чтобы и Пронскій былъ призванъ.

Безъ слезъ, безъ отчаянія, но, какъ видно, бывъ подкрѣплена назидательною бесѣдою духовника, съ твердостію умирающей Христіанки, благословила Катерина дѣтей своихъ, желала, чтобы Пронскій съ Софьею подошли къ кровати ея, схватила ихъ за руки, и, обливаясь слезами, просила не оставить бѣдныхъ, несчастныхъ сиротъ, дѣтей ея. Она говорила, что съ твердымъ упованіемъ на милость Божію, и на ихъ великодушіе, умретъ спокойно. Это усиліе было уже послѣднее, и вскорѣ окончились ея страданія. Слезы и рыданія въ спальнѣ возвѣстили о смерти ея; тотчасъ слухъ объ этомъ распространился по всему дому. Повсюду слышны были плачъ и стонъ; съ Елисаветою сдѣлалось дурно; Софью насилу могли отвести отъ кровати умершей. Она все еще не вѣрила, чтобы существованіе сестры ея прекратилось. Пронскій, самъ заливаясь слезами, убѣждалъ ее быть разсудительною, не предаваться отчаянію, и вспомнить, какую священную обязанность приняла она на себя при послѣднемъ вздохѣ скончавшейся матери, обѣщая замѣнить несчастнымъ сиротамъ ея мѣсто, и что теперь, болѣе, чѣмъ когда-либо, должно ей вооружиться мужествомъ.

Софья послушалась его, перекрестила покойницу, хотѣла отойдти отъ ея кровати; но, сдѣлавъ нѣсколько шаговъ, упала безъ чувствъ на руки Пронскаго; ее вынесли въ другую комнату, и съ трудомъ привели въ память. Слезы облегчили ее.

"Я потеряла въ ней, не только сестру, но истиннаго друга, любимаго съ самой юности моей. Горесть моя извинительна" -- сказала она Пронскому. -- "Но, да будетъ святая воля Его!... По разсудку, конечно, это еще милость Божія, что ея страданія кончились: жалѣть о ней самой не должно; но бѣдныя дѣти ея?"... -- Богъ поможетъ исполнить обѣтъ, принятой нами предъ покойною ихъ матерью -- отвѣчалъ Пронскій, цѣлуя руки Софьи.-- Вы разсудительны и глубоко преданы Религіи: говорить вамъ обыкновенныхъ, утѣшительныхъ фразъ не надобно; мнѣ должно заняться теперь возстановленіемъ порядка и распоряженіями къ отданію послѣдняго долга покойницѣ.-- Онъ тотчасъ отправилъ нарочныхъ, одного къ Алексѣю Холмскому, съ извѣстіемъ о смерти его сестры, a другаго въ Москву, къ мачихѣ, которой поручалъ дѣйствовать по внушенію разсудка и добраго ея сердца, при объявленіи матери о смерти Катерины.

Алексѣй, получивъ письмо Пронскаго, посовѣтовался съ тещею своею, что ему теперь дѣлать. "Огорчаться этимъ нѣчего" -- отвѣчала она -- "а, напротивъ, ты избавленъ теперь отъ заботъ и лишнихъ издержекъ, которыя потребовались бы отъ тебя для пособія раззоренной и ограбленной твоей сестрѣ. Я всегда была увѣрена, что этотъ безстыдный Аглаевъ погубитъ свое семейство; терпѣть я его не могла, и лицо y него было какое-то злодѣйское. Но вспомни, что покойница была родная сестра тебѣ. Притомъ-же, еще и въ присутствіи знатнаго и богатаго человѣка, который вступаетъ въ ваше ceмейство, тебѣ надобно сдѣлать хорошія похороны, чтобы всѣ говорили, какой ты добрый братъ, и какъ ты милостивъ къ своимъ роднымъ. На это денегъ жалѣть нѣчего." Любинька была призвана на совѣщаніе, и подтвердила то, что говорила мать ея. Холмскій тотчасъ отправился съ намѣреніемъ, показать себя хорошо, и блеснуть похоронами сестры отлично,

Онъ благодарилъ Пронскаго за хлопоты и безпокойство, и просилъ позволить ему, какъ родному брату, заняться приготовленіями къ похоронамъ. Тотчасъ послалъ онъ купить богатую парчу на покровъ; гробъ велѣлъ обить бархатомъ и обложить позументомъ; пригласилъ Архимандрита изъ ближняго монастыря, собралъ множество Священниковъ, выпросилъ y Сундукова пѣвчихъ его, послалъ пригласительные билеты къ сосѣдямъ, Словомъ: при всей скупости своей, Алексѣй употребилъ болѣе трехъ тысячъ рублей, самъ всѣмъ занимался, суетился, и хлопоталъ такъ, какъ будто на какомъ нибудь свадебномъ пиршествѣ. Всѣмъ извѣстно было, что онъ сестрѣ своей, когда она была жива, не дѣлалъ никакого пособія, и что очень кстати послѣ ея смерти вздумалъ онъ удивить всѣхъ пышными похоронами. Потихоньку говорили объ этомъ, и смѣялись надъ такимъ неумѣстнымъ тщеславіемъ; но въ глаза выхваляли его, и называли примѣрнымъ въ наше время роднымъ.

Приходскій Священникъ, старичокъ, духовникъ покойницы, распространясь въ надгробномъ словѣ о добродѣтеляхъ ея, очень трогательно относился къ великодушію родныхъ, увѣщевалъ ихъ не оставить безъ призрѣнія несчастныхъ ея сиротъ. Рѣчь его дышала истиннымъ краснорѣчіемъ, потому что онъ говорилъ прямо отъ сердца, и слезы часто прерывали его слова. Но съ тѣмъ вмѣстѣ, искусно и скромно, коснулся онъ до мірской суетности и тщеславія, намѣкая, что гораздо лучше и приличнѣе помогать бѣднымъ, остающимся въ мірѣ, чѣмъ тратиться на почести умершимъ, которые уже ничего не требуютъ и не чувствуютъ. Холмскій не понялъ, на чей счетъ было это сказано, и очень былъ доволенъ порядкомъ и пышностію похоронъ. Прямо изъ церкви пригласилъ онъ всѣхъ обѣдать. Столъ былъ роскошный. Къ довершенію своихъ благодѣяній покойной сестрѣ, онъ не пожалѣлъ еще нѣсколькихъ сотенъ на угощеніе гостей своихъ; но строго велѣлъ онъ прогнать нищихъ, для которыхъ было-бы достаточно и нѣсколькихъ десятковъ рублей.

Софья и, въ особенности, Елисавета были огорчены такою неприличною роскошью при похоронахъ бѣдной сестры; но Софья, по скромности своей, молчала и съ сожалѣніемъ смотрѣла на безразсудство брата, a Елисавета не могла выдержать. Она начала упрекать его, что при жизни Катерины, не только не хотѣлъ онъ никогда принять участія въ ея судьбѣ, но, напротивъ, оказывалъ холодность, эгоизмъ и равнодушіе, тягостныя для нѣжнаго и добраго сердца покойницы, и вдругъ, послѣ ея смерти, изъ тщеславія, вздумалъ сдѣлать ей похороны, несообразныя съ состояніемъ, ни ея, ни ея семейства. Взаимная вражда Алексѣя съ Елисаветою издавна продолжалась; почти всякій разъ свиданіе ихъ ознаменовано было ссорою. Холмскій наговорилъ ей съ своей стороны много нѣжностей и въ досадѣ уѣхалъ домой.

Но вскорѣ послѣ его отъѣзда увидѣли поворотившую съ большой дороги, къ господскому дому, четверомѣстную карету, скачущую во весь опоръ. Софья и Елисавета не могли догадаться, кто ѣдетъ; видно было, что не сосѣди, a кто нибудь изъ дальней дороги, потому что карета была вся въ грязи. Онѣ знали, что Свіяжская боялась ѣздить скоро; вѣрно она не стала-бы скакать такимъ образомъ; матери не могли онѣ ожидать, зная, что она еще нездорова, и никакъ не могли придумать, кто это къ нимъ ѣдетъ. Но Пронскій угадывалъ, и поспѣшно выбѣжалъ на крыльцо встрѣчать. Софья увидѣла, что онъ бросился въ объятія высокой, худой пожилой женщины, тотчасъ узнала ее, и спѣшила къ ней. Это была Пронская. Съ душевною радостію обнимала Софья будущую свекровь свою, которую любила уже какъ родную мать.