Лишь только каблуки Маркиза оставили дверь залы, какъ старая фигура, покрытая толстымъ слоемъ румянъ и закутанная огромнымъ катоганомъ, повисла на плечахъ погибающаго, и нашептывая ему на ухо разныя глупости, наполнила ему, что уже очень поздно, и что онъ супругъ... Это напоминаніе живо вывело его изъ терпѣнія; онъ всталъ и позволилъ себя вести туда, куда другіе бросаются съ восторгомъ и лихорадочною дрожью отъ радости. Онъ вошелъ къ своей женѣ, блѣдный и холодный какъ мраморъ, какъ статуя коммандора у Дона Джіованни.-- Онъ очутился въ богатѣйшемъ будуарѣ, устланномъ прекраснымъ персидскимъ ковромъ, убранномъ цвѣтами, китайскимъ фарфоромъ, погруженномъ въ молчаніе, освѣщенномъ слабымъ и нѣжнымъ свѣтомъ; и по всѣмъ угламъ будуара разливался пріятный женскій ароматъ; атласное платье съ синими цвѣтами, газъ и кружева висѣли въ безпорядкѣ на спинкѣ софы; полуоткрытая постель была еще дѣвственна... новобрачная спала около нея въ креслахъ.

Это была одна изъ тѣхъ очаровательныхъ фигуръ, которыя часто выходили изъ подъ пріятной и роскошной кисти Ватто, одно изъ тѣхъ тысячи одного женскихъ одушевленій, которыя принадлежали только ему одному, и которыхъ онъ умѣлъ съ такою прелестію изображать спящими въ пріятной бесѣдкѣ, или прогуливающимися съ такою легкостію по террассѣ прекраснаго сада; милое, очаровательное личико, роза съ молокомъ, съ улыбкою тонкою и порхающею, какъ пчела, съ бѣлокурыми подвязанными волосами, съ черною лентою на шеѣ, съ плѣнительными формами, и, какъ паръ, плавающее въ большой волнующейся купальнѣ; дитя, спавшее отъ всего добраго сердца и со всею тишиною затворницы. Сколько ни говорили ей мать и толпа опытныхъ и услужливыхъ пріятельницъ: "ты находишься на границахъ новаго бытія, ты узнаешь источникъ доселѣ невѣдомыхъ тебѣ ощущеній: смотри же хорошенько". Не смотря на любопытство свойственное молодой дѣвушкѣ, и свое нетерпѣніе жены, не смотря на то, что сердце ея билось отъ желанія, усталость послѣ бала и танцевъ перемогла въ ней всѣ другія ощущенія. Она склонила свою головку и предалась сну. Ея щека, подпертая рукою, придавала ей видъ нѣсколько суровый, что чудеснымъ образомъ было ей къ лицу; другая опустившаяся рука мяла еще по временамъ листки розы, упавшей съ головы ея; а одна изъ ея прелестныхъ ножекъ, высвободившись изъ спальнаго башмака, тихо ударяла по креслу, какъ будто бы повторяя во снѣ мѣру и кадансъ гавота или сарабанды.

Отто не могъ ничего дѣлать, какъ только смотрѣть на нее: такъ была она прелестна и мила. Долго, очень долго разсматривалъ онъ ее, сначала какъ прекрасную вещь, которая привлекаетъ и плѣняетъ взоры, потомъ какъ кроткій свѣтъ, который освѣтилъ на минуту мракъ его мыслей, какъ ангела, который пролетѣлъ по аду его души; послѣ того, насмотрѣвшись на нее и надумавшись о такой юности, о такомъ блаженствѣ, о такой красотѣ, онъ почувствовалъ въ своемъ сердцѣ что-то такое, чего никогда еще не испытывалъ, какой-то ледяной холодъ, заставившій стучать его зубы; родъ угрызенія совѣсти, что показалось ему очень шутовскимъ и заставило смѣяться. Но лице его очень скоро приняло опять свой сурьезный видъ; тогда, подобно дикому звѣрю въ своемъ логовищѣ, онъ, съ поникшею головою и свирѣпымъ взоромъ, началъ измѣрять комнату большими шагами взадъ и впередъ; и всякій разъ, когда мимоходомъ задѣвалъ ногою за кресло, на которомъ спала жена его, какое-то внезапное ощущеніе, какой-то магическій ознобъ пробѣгалъ по его тѣлу.

Послѣ проигрыша остается только или утопиться или лечь спать: выборъ того или другаго зависитъ отъ темперамента и важности проигранной суммы; иногда, если не прибѣгаютъ къ первому средству, то второе бываетъ чрезвычайно хорошо для успокоенія чувствъ и освѣженія головы.

О! какъ сладко, какъ пріятно, съ полнымъ сердцемъ и пустымъ карманомъ, навострить лыжи, и при вѣтрѣ, въ морозъ, въ ночь и бурю, вбѣжать на свой пятый этажъ, закутаться въ одѣяло, и тамъ въ безмолвіи и мракѣ, наединѣ съ своимъ позоромъ, топать ногами, скрежетать зубами, клясться, называть себя подлецомъ и негодяемъ, жаловаться на самого себя, проклинать самого себя, пережевывать свою желчь и злобу до тѣхъ поръ, пока сонъ и усталость не овладѣютъ вами и не перенесутъ васъ въ другой міръ! Но изъ за буйльота или рулетки очутиться среди своего семейства, приникнуть головою на грудь жены, слышать, какъ бьется отъ безпокойства подлѣ тебя другое сердце, видѣть устремленные на тебя глаза, слышать уста, которыя тебя вопрошаютъ, подавлять въ себѣ ярость и немочь, извергнуть ее изъ себя всѣми порами своего тѣла... о! это значитъ переходить изъ одного ада въ другой, изъ одной пытки въ другую, съ раскаленнаго желѣза бросаться въ растопленное олово... Это значитъ испытывать казнь Отто. Бѣднякъ выбился изъ силы: "Ни одного су! восклицалъ онъ тихимъ голосомъ; ни одного су! раззоренъ огложенъ до костей, всего лишенъ... и бѣдность, бѣдность для двоихъ, троихъ, четырехъ... потому что бѣдность дьявольски плодородна... бѣдность... невозможно!..."

На печкѣ стоялъ графинъ съ водою; Отто снялъ его, и съ силою втягивая въ себя воду, опорожнилъ его, не переводя духу -- такъ хотѣлось ему пить... Потомъ снова началъ онъ ходить большими шагами, и кружиться по комнатѣ, безпрестанно повторяя глухимъ голосомъ, подобно Гамлету: "Бѣдность... бррръ!..." О! нѣтъ ничего хуже, какъ кружиться: волкъ кружится, колдунья кружится, орелъ кружится; круженіе призываетъ зло; адъ ходитъ кругомъ. Чѣмъ болѣе Графъ удвоивалъ шаги и описывалъ круги, тѣмъ болѣе разгорячалась и кружилась его голова; онъ ходилъ, какъ молодая дѣвушка, дозволившая увлечь себя въ вихорь вальса, какъ дитя, которое идетъ въ туманѣ или которое страждетъ головною болью.... Его глаза и губы были бѣлы, а щеки пламенѣли; онъ изрыгалъ изъ устъ тысячу глухихъ и невнятныхъ словъ, и дрожалъ всѣмъ тѣломъ. То мялъ обоими руками локонъ волосъ, вынутый имъ изъ-за пазухи, то обвертывалъ его вокругъ шеи, то игралъ имъ въ бѣшенствѣ, какъ будто бы горстью золота; то схватывалъ шпагу, и вынималъ ее до половины изъ ноженъ; казалось, онъ хотѣлъ исполнить какое-то горестное намѣреніе; открывалъ окошко и смотрѣлъ внизъ; казалось онъ былъ въ нерѣшимости и колебался въ выборѣ, разсчитывая, какая смерть короче, и скорѣе; потомъ снова принимался ходить, но смерть все была въ его взорахъ, въ его костяхъ, въ его мысляхъ. Наконецъ, задыхаясь и выбившись изъ силъ, онъ остановился посмотрѣть на тихія и ясныя черты своей юной супруги. Бѣдная дѣвушка могла бы умереть въ эту минуту, если бы сонъ оставилъ ее и она увидѣла это обезображенное и вытянувшееся отъ отчаянія лицо; но она не проснулась, и мужъ, схвативши ее на руки, подбѣжалъ на край окна, и свѣсилъ ее надъ бездною въ тридцать футовъ. Окошко выдавалось на улицу. Все было пусто; виднѣлись одни камни мостовой. Онъ занесъ ногу на балконъ, посмотрѣлъ на спящую, и вскричалъ: "Ну, однимъ камнемъ два удара!".. Но въ эту минуту часы Миссіи пробили четыре. Тогда было еще лѣто. и солнце проводило по небу бѣлыя и желтыя полосы. Свѣжій воздухъ и впечатлѣніе вѣтра пробудили малютку; она открыла свои большіе голубые глаза, будто цѣпью обвила руками шею мужа, и такъ близко, такъ близко приложила свою щеку къ губамъ Отто, что... негодяй предпочелъ жизнь, и бракъ былъ совершенъ...

-----

Печаленъ конецъ осени: природа, которая такъ радуетъ васъ весною, которая просвѣтляетъ вашу душу какъ небо, и малѣйшею травкою возбуждаетъ на лицѣ вашемъ улыбку, природа опечаливаетъ и наводитъ на васъ тоску въ Ноябрѣ: небо тогда тускло, листья желты, деревья мрачны; становится холодно, душа содрогается въ тѣлѣ, и мысли о смерти ниспадаютъ на васъ съ деревьевъ, вмѣстѣ съ листьями. Тогда чувствуешь какую-то потребность встрѣчаться съ людьми, которые ходятъ, движутся, говорятъ и наслаждаются совершеннымъ здоровьемъ; какую-то нужду въ движеніи, въ дѣятельности, чтобы не разувѣриться въ жизни. Особенно въ гористой и мало населенной сторонѣ этотъ закатъ времени призводитъ тяжелое впечатлѣніе; тамъ все усиливаетъ грусть: и огромныя черныя массы, неподвижныя какъ гробы, и этотъ день, которыя съ трудомъ пробивается сквозь ихъ гладкія и оборванныя вершины; нигдѣ не встрѣчаешь никакого живаго существа, развѣ увидишь корову, или козу, висящую на склонѣ косогора. Такимъ образомъ и пребываніе на водахъ, столь восхитительное и прохладное въ горахъ, при началѣ дурнаго времени года дѣлается пустынею и ужаснымъ уединеніемъ. И такъ въ концѣ этой-то печальной осени ѣхала по дорогѣ изъ Спа въ Мальмеди ивовая одноколка, заложенная маленькою и худощавою лошадкою.

Внутренность одноколки была занята извощикомъ, ея владѣльцемъ и двумя путешественниками: младшія сидѣлъ въ самой глубинѣ экипажа, на дорожныхъ узлахъ, закутавшись въ плащъ и нахлобучивъ шляпу на носъ; старшій раздѣлялъ съ кучеромъ козлы. Послѣдній былъ толстый Нѣмецъ, свѣжій, молчаливый и страшный трубокуръ. Отъѣхавши отъ города небольшую милю, этотъ почтенный мужъ вынулъ кисетъ, набилъ трубку и высѣкъ огня; тогда щеки его превратились въ волканъ и выпускали изъ себя клубы дыма, которые могли бы задушить цѣлый міръ Его товарищъ, сидѣвшій съ правой стороны, лишь только почувствовалъ запахъ табаку, тотчасъ вынулъ изъ кармана толстый роговой чубукъ безъ трубки, и ни мало не безпокоясь, какъ будто бы онъ держалъ въ зубахъ прекраснѣйшую пенковую трубку, или лучшую Индійскую гуку, принялся съ важностію сосать этотъ роговой кусокъ, надувать свои щеки и харкать по временамъ, какъ будто настоящій курильщикъ. Велико было изумленіе путешественника; но какъ Нѣмецъ, онъ изъявилъ его не прежде, какъ по прошествіи нѣсколькихъ минутъ; онъ все еще ожидалъ трубки, наконецъ чубука, табаку и огню, но ничего этого не было. Тотъ продолжалъ погонять кнутомъ свою сухую лошаденку и курить изъ своего роговаго чубука. Наконецъ, выведенный изъ терпѣнія, видя человѣка, курящаго безъ трубки, Нѣмецъ широко разинулъ свой ротъ и вскричалъ сердитымъ тономъ: "Sacremann! Эй, малой, или у тебя чортъ сидитъ въ тѣлѣ!"

-- Какъ видите, отвѣчалъ извощикъ.-- Нѣмецъ, изумленный этимъ отвѣтомъ совершенно побагровѣлъ, и сдѣлалъ крестное знаменіе; ибо онъ былъ хорошій Христіанинъ, не смотря на то, что принадлежалъ къ Аугсбургскому исповѣданію и, слѣдовательно, былъ раскольникъ.