Вотъ росписка въ 15,000 флориновъ, которую мой отецъ приготовилъ вамъ; вотъ она въ такомъ точно видѣ, как вы оставили ее... онъ никогда не оставлялъ мнѣ ее -- и завтра, сударь... завтра...--

Она не могла докончить: такъ сильно трепеталъ ея голосъ. Усиліе, которое она сдѣлала, чтобы скрыть свое волненіе, тонъ, которымъ она удалила своего отца, эти новыя слова, присутствіе Графа, столько ударовъ, разомъ нанесенныхъ,-- всего этого было слишкомъ достаточно, чтобы поколебать нервы молодой дѣвушки. Ея колѣна подогнулись и она упала въ кресло, стоявшее у печки. Отто видя, какъ она колеблется, бросился къ ней, поддержалъ ее своими руками и сѣлъ подлѣ нея на дурномъ стулѣ Какъ скоро пришла она въ чувство, то начала смотрѣть на своего любовника съ совершенно небесною радостію. Казалось, она не могла наглядѣться на него, не могла наслушаться его. Онъ былъ прекрасенъ какъ звѣзда, сладкозвученъ какъ лира. Не удовольствовавшись этимъ, она хватала его руки, подносила къ своимъ устамъ и цѣловала ихъ, какъ безумная.

-- О Генрихъ! вскричала она, для чего вы такъ медлили своимъ возвращеніемъ! Сколько часовъ мученія и нестерпимой тоски провела я въ ваше отсутствіе! Какъ я считала всѣ минуты съ того дня, какъ вы меня оставили! Три года, три цѣлыхъ года прислушиваться къ вашимъ шагамъ -- о, это слишкомъ тяжело, слишкомъ продолжительно для такой дѣвушки, какъ я, слабой и живущей уединенно съ старикомъ посреди горъ! Ни одного раза не показывалась я въ Кермессахъ, не танцевала, не пѣла, какъ бывало прежде,-- я все сидѣла у окна или у порога двери; я вязала чулокъ, и не могла сдѣлать ни одной петли; я ожидала васъ, а вы не приходили... Мужчины жестоки, не правда ли? очень жестоки!..--

Отто отнялъ свои руки отъ устъ Нѣмки, и смотрѣлъ на нее, не говоря ни слова.

-- Вы на меня смотрите, о мой любезный! Увы! я теперь не больше какъ нищая. Горячка сожрала все мясо моихъ костей. Сѣверный вѣтеръ помрачилъ прекрасный цвѣтъ моихъ ланитъ. Роза и лилія майская уже не будутъ мнѣ завидовать: я уже не румяна и не бѣла, подобно имъ; я уже не веселая птичка, которую вы застали нѣкогда поющую подлѣ гнѣзда! Вы наполнили любовію это бѣдное сердце; вы затопили его, какъ затопляется полевой цвѣтокъ первою каплею, упадшею съ неба... и оно сокрушилось! О! я теперь не больше, какъ тѣнь! Посмотрите на мои руки, какъ онѣ измождены! Посмотрите, какъ суха моя грудь! Теперь все это приводитъ въ ужасъ: вотъ какъ я страдала!

"Бѣдная дѣвушка!"

-- О! такъ вы не ошиблись, называя меня бѣдною и жалкою! Нельзя быть бѣднѣе и достойнѣе сожалѣнія меня и моего отца! Жестоко впасть въ бѣдность, проведя свое дѣтство въ изобиліи; ужасно проводить жизнь свою въ шитьѣ и пряденіи, изъ чего же? Чтобы добыть кусокъ хлѣба! Что вы хотите? Несчастіе вошло въ нашъ домъ, какъ солдатъ; оно все ограбило, все раззорило. Батюшка два раза попадалъ въ тюрьму, и я не оставляла его, я раздѣляла его черный хлѣбъ. Когда мы оттуда вышли, со мною обошлись какъ съ сиротою, лишенною матери, и хотѣли меня похитить изъ рукъ батюшки; тогда онъ принужденъ былъ дать денегъ. И онъ столько ихъ отдалъ, сколько было нужно, чтобы оставить нашъ домъ въ Совеньерѣ и переселиться сюда, въ эту печальную развалину, гдѣ мы и живемъ кое-какъ, и иногда терпимъ недостатокъ почти во всемъ.--

"Возможно ли?"

-- Это правда, возразила Беата, это чистая правда; стоитъ только окинуть глазами внутренность этой комнаты и посмотрѣть на пустоту ея стѣнъ, чтобы увѣриться, что я не лгу. И однакожъ, Генрихъ, я была рождена для счастливѣйшей доли; я была рождена носить, подобно вамъ, тонкій муслинъ съ кружевами; я сотворена быть большою дамою, потому что моя мать происходить отъ одной благородной Презбургской фамиліи. Домъ въ Спа, въ которомъ она жила въ то время, какъ брала воды, и въ которомъ я родилась на свѣтъ, еще и по сію пору имѣетъ на воротахъ живописную картину черныхъ и желтыхъ полосъ съ прекрасною золотою короною. Я никогда не видѣла моей матери: она умерла, когда я была еще совершеннымъ ребенкомъ, Генрихъ, совершеннымъ ребенкомъ!..

Я едва помню это; только одного не забыла я -- того, что она называла меня Беатою, своею прекрасною Беатою; по латынѣ это значитъ счастливая, потому что Венгерцы говорятъ на этомъ языкѣ также какъ и на Нѣмецкомъ. Батюшка выучилъ меня когда-то нѣсколькимъ словамъ этого языка; но теперь я ничего не знаю. Особенно года съ три я не умѣю различитъ одной буквы отъ другой: я даже не открывала моей Библіи, а это великій грѣхъ; за это Богъ долженъ жестоко наказать меня. Однако же я не жалуюсь, о нѣтъ, я не жалуюсь; Богъ привелъ ко мнѣ того, котораго я любила и люблю больше своей жизни.--