Иванъ Тихонычъ провелъ меня въ спальню. Это была очень темная невысокая комната, сплошь уставленная кроватями. На нѣкоторыхъ изъ нихъ лежали больныя. Я подошелъ къ одной: старческая, совершенно плѣшивая голова, глубоко ввалившіеся глаза...
-- Это все -- moriturae,-- объяснилъ Иванъ Тихонычъ.-- Старушки божія...
Ихъ было человѣкъ десять -- двѣнадцать. Я посмотрѣлъ другую, третью. Въ полумракѣ онѣ казались удивительно похожими одну на другую, уже мертвыми и страшными... Одна изъ старухъ закопошилась на своемъ ложѣ, приподнялась, издала хриплый и протяжный звукъ,-- и тутъ-же успокоилась и легла опять... Это было очень непріятное зрѣлище.
-- Все наши старожилки,-- говорилъ Иванъ Тихонычъ, обходя больныхъ.-- Вотъ эта живетъ здѣсь съ основанія лѣчебницы... Можно-бы эту рухлядь въ богадѣльню сплавить, да не берутъ -- все-таки сумасшедшія. А я не безъ удовольствія развязался-бы съ ними... Только время отнимаютъ.
-- Посмотрите мою больную,-- попросила его Елена Антоновна.
Мы подошли къ рослой и дородной женщинѣ, спавшей въ глубинѣ спальни крѣпкимъ и спокойнымъ сномъ. Иванъ Тихонычъ посмотрѣлъ на нее, пощупалъ пульсъ.
-- Добились таки вы своего,-- засмѣялся онъ.-- Она, по всей вѣроятности, будетъ теперь спокойнѣе.
-- Это съ ней вы цѣлую ночь провели?-- спросилъ я Елену Антоновну.
-- Да.
Я окинулъ взглядомъ спальню и мнѣ живо представилось, что дѣлается тутъ ночью. Пятьдесятъ помѣшанныхъ... Иныя спятъ -- больше неспокойно, бредятъ. Иныя не могутъ уснуть, бродятъ по спальнѣ, говорятъ дикія, ничего не выражающія слова и болѣе возбуждены, чѣмъ днемъ... Халаты и платки съ нихъ на ночь снимаютъ, и потому онѣ только въ одномъ бѣльѣ... И все это при скудномъ освѣщеніи двухъ маленькихъ керосиновыхъ лампъ... Да, къ этому надо привыкнуть...