Но вмѣстѣ съ тѣмъ все это было до такой степени фантастично и ужасно, что я не могъ оставаться въ комнатѣ и направился къ выходу.
-- Ага! спасовали!-- крикнулъ мнѣ Иванъ Тихонычъ.
Самъ онъ пробылъ въ отдѣленіи больше часу и вышелъ изъ него усталымъ и раздраженнымъ. Движенія его были еще болѣе порывисты, чѣмъ прежде.
-- Одна служительница проситъ разсчета,-- отрывисто сказалъ онъ.-- Останутся двѣ... И тѣ сбѣгутъ, не сегодня -- завтра... А взять ихъ негдѣ... Ужасное положеніе... Тутъ самъ съ ума сойдешь.
Елена Антоновна осталась съ больными, не смотря на проведенную безъ сна ночь.
-- Чортъ ее знаетъ, сама на рожонъ лѣзетъ,-- выругался по ея адресу Иванъ Тихонычъ.-- Она вѣдь и сейчасъ ненормальна и, вѣроятно, ей осталось очень немного гулять на свободѣ... Кстати: она влюбляется рѣшительно во всѣхъ нашихъ посѣтителей, такъ вы будьте осторожны съ ней... Вѣроятно, вы уже плѣнили ея сердце... Я давеча предупредилъ ее, что вы уже влюблены, и что у васъ есть невѣста.
По его лицу пробѣжала короткая судорога. Онъ вдругъ остановился, потрясъ въ воздухѣ сжатыми кулаками и закричалъ:
-- Нѣтъ, бѣжать, бѣжать отсюда!.. Бѣжать, бѣжать!..
А положеніе вещей въ больничной жизни было всегда приблизительно такимъ-же, и Иванъ Тихонычъ, вѣроятно, приходилъ въ такое-же раздраженіе изо дня въ день.
Онъ сдѣлалъ было два рѣзкихъ шага, точно и въ самомъ дѣлѣ собирался убѣгать, но остановился -- и засмѣялся...