Онъ ушелъ.
-- Мнѣ очень льститъ,-- заговорилъ больной, скромно улыбаясь,-- очень льститъ, что мои статьи обращаютъ на себя вниманіе даже такъ называемыхъ спеціалистовъ, генераловъ отъ философіи. Обыкновенно, извѣстность, слава для реформаторовъ въ этой области очень опаздываетъ,-- вспомните Шопенгауера, Ничше. Я счастливѣе своихъ предшественниковъ, хотя вѣдь и я такой-же "unzeitgemäss", какими были эти философы... Если даже теперь мои наброски шумятъ, что будетъ, когда я опубликую свою новую систему философіи?.. Вамъ, вѣроятно, очень хотѣлось-бы познакомиться съ ней? Увы, зданіе окончено только вчернѣ, лѣса еще не убраны, а являться передъ публикой въ халатѣ и туфляхъ, съ неумытымъ рыломъ, неприлично... Новая мысль должна исходить отъ ея автора въ вполнѣ отдѣланномъ и корректномъ видѣ. Она должна быть вылита въ точныя, строгія и прекрасныя формы и явиться передъ изумленными и восхищенными взорами людей прекрасной, какъ нагая богиня... А потому я никому пока не излагаю своей главной идеи. Въ тѣхъ статьяхъ, что я печатаю сейчасъ, я обрабатываю лишь свои случайныя мысли и соображенія... Это, конечно, не мѣшаетъ имъ находиться въ общей гармоніи.
Больной поднялся со стула и принялся ходить изъ угла въ уголъ по камерѣ.
-- Впрочемъ, мой трудъ очень скоро будетъ законченъ... Міръ отживаетъ послѣдніе часы своей ночи. Занимается чудесная, яркая заря новаго дня, новаго счастья... И какое блаженство, что пророкомъ этого новаго дня, проповѣдникомъ новой истины, истины истинъ, являюсь я!.. Міръ стонетъ, корчится отъ мукъ, а у меня въ груди уже готово слово, которое дастъ ему успокоенье и которымъ начнется вѣчный день. Но -- и мнѣ недаромъ досталось это великое счастье: одинъ я знаю, какими муками купленъ мною мой счастливый удѣлъ. Мнѣ кажется, что когда я призову міръ къ новой жизни, когда я открою людямъ глаза, я не переживу этого момента,-- это будетъ такимъ напряженіемъ всего моего существа... Впрочемъ, я опять уклонился отъ темы разговора.
Онъ сѣлъ на стулъ.
-- Вы хотите знать мое мнѣніе о Ничше? Мнѣ кажется, я достаточно подробно высказалъ его въ своей статьѣ "Прикованный Прометей"... Не правда-ли, красивое названіе?... Но вы жестоко ошиблись-бы, если бы по этому заглавію составили мнѣніе, будто я преклоняюсь передъ нимъ. Фридрихъ, пожалуй, и, правда, похитилъ искру-другую отъ божественнаго огня, но это нисколько не мѣшаетъ мнѣ питать къ нему глубочайшее презрѣніе...
-- Презрѣніе?-- удивился я.
-- Да, презрѣніе. Представьте себѣ такую картину. Безконечность. Безконечность и во времени, и въ пространствѣ. Въ пространствѣ, непостижимо огромномъ, безконечномъ, въ такомъ пространствѣ, гдѣ всякая величина, построить которую сможетъ наша фантазія, окажется лишь безконечно маленькой песчинкой, нулемъ,-- въ этомъ пространствѣ разсѣяны милліарды, безконечное число звѣздныхъ системъ. И каждая на нихъ неизмѣримо громадна -- въ ней милліарды туманностей, млечные пути, звѣздныя скопленія. Наше бѣдное воображеніе конфузится и блѣднѣетъ даже при одномъ усиліи представить себѣ разстояніе между двумя ближайшими другъ къ другу точками системы... Что намъ говорите выраженіе: отъ солнца до его сосѣдки, шестьдесятъ первой Лебедя, свѣтъ мчится цѣлыхъ три съ половиной года? и представьте себѣ дальше, что во всѣхъ этихъ неисчислимыхъ звѣздныхъ системахъ при каждой звѣздочкѣ есть своя планетная система. И все это въ безконечно разнообразныхъ формахъ, въ безконечно разнообразныхъ комбинаціяхъ... И вотъ въ одной изъ звѣздныхъ системъ, на окраинѣ ея, горитъ маленькій-маленькій огонекъ, жалкій трепещущій свѣтъ котораго еле-еле достигаетъ середины своей системы. Вокругъ этой ничтожной искры носятся нѣсколько сотенъ песчинокъ, микроскопическихъ комковъ грязи,-- и на одномъ, можетъ быть, самомъ невзрачномъ, комкѣ въ силу какихъ-то таинственныхъ законовъ призваны къ "жизни" и копошатся милліоны странныхъ "существъ". Въ скобкахъ: я потому такъ подчеркиваю слова "жизнь" и "существо", что эти условныя выраженія кажутся мнѣ довольно жалкими и убогими... Имъ, этимъ "существамъ" темно и холодно, и они безконечно жалки въ своемъ безконечномъ ничтожествѣ. Ихъ комокъ грязи существуетъ въ мірѣ одно мгновеніе, самъ онъ безконечно малъ,-- не правда ли, очень невзрачная картина?.. И не правда ли, сравнить кучу "существъ" съ муравейникомъ значило бы очень обидѣть муравьевъ? Но допустимъ это гиперболическое сравненіе, не забывая, конечно, истинныхъ-то пропорцій, и вообразимъ такую картину. Муравейникъ. Онъ кишитъ хлопотливыми, дѣятельными муравьями, а гдѣ-то въ глубинѣ его, въ темномъ закоулкѣ корчится отъ разъѣдающихъ его тѣло и душу болѣзней муравей-философъ. Онъ боленъ и потому возмнилъ, что нашелъ новое слово, и, надрываясь изо всѣхъ силъ, кричитъ изъ норы свое новое слово. Его слушаютъ очень немногіе... А изъ деревни прибѣжали мальчишки и изъ шалости разбросали въ стороны куполообразную кучу, а что осталось отъ нея -- подожгли. И все погибло.
Больной улыбнулся.
-- Ничше смѣшонъ... Онъ безконечно смѣшнѣе и жалче того муравья, что въ баснѣ дѣдушки Крылова залѣзъ на возъ и ворочалъ тамъ соломенной, будучи вполнѣ увѣренъ, что совершаетъ подвигъ силы непомѣрной, и что мимоидущіе смотрятъ на него во всѣ глаза... Но, конечно, не это мое главное возраженіе противъ Ничше. Разъ мы муравьи, и при томъ здоровые муравьи, мы можемъ и должны посмотрѣть на Ничше и съ нашей муравьиной точки зрѣнія. Ничше...