-- Карвовская, фельдшерица.
Докторъ былъ совсѣмъ еще молодой человѣкъ, но и его лицо уже носило отпечатокъ усталости и раздраженія. Онъ бѣгло взглянулъ на меня и тотчасъ-же заговорилъ съ Иваномъ Тихонычемъ раздраженнымъ и сердитымъ голосомъ:
-- Уймите вы, пожалуйста, эту дѣвицу... Она сегодня опять ночь не спала,-- сидѣла со старухой Бобровой. Старуха буйствуетъ, а Еленѣ Антоновнѣ, видите ли, не хочется, чтобы ее въ буйное перевели. Это чортъ знаетъ, на что похоже... И безъ того работа адская, а она еще добиваетъ свой хилый организмъ ненужной и потому глупой (да, глупой!) филантропіей...
Онъ горячился, но ни Иванъ Тихонычъ, ни Елена Антоновна, казалось, его не слушали. Иванъ Тихонычъ смотрѣлъ куда-то въ пространство, а Елена Антоновна уставилась на меня своими огромными темными глазами и улыбалась необыкновенно милой и красивой улыбкой.
-- Вы изъ Петербурга?-- спросила она, когда. Владиміръ Михалычъ кончилъ.
-- Да, изъ Петербурга. Что вы такъ смотрите?
-- У насъ очень рѣдко бываютъ посторонніе. И я всегда радуюсь свѣжему человѣку.
-- Она отсюда никуда не выѣзжаетъ,-- по прежнему раздражительно обратился ко мнѣ Владиміръ Михалычъ.-- Чортъ знаетъ, для чего губитъ себя. Занята все время, работаетъ за троихъ,-- и ни малѣйшаго отдыха... Меня злитъ это намѣренное, ненужное, глупое коверканье своего организма, своей жизни.
-- Ну, будетъ вамъ,-- остановила-его Елена Антоновна.-- Я знаю, что я дѣлаю. А вамъ я очень рада,-- опять улыбнулась она мнѣ.-- Мнѣ даже смотрѣть на васъ пріятно... Тутъ все такъ опротивѣло, а у васъ такое свѣжее, молодое, живое лицо.
-- На два теплыхъ слова,-- взялъ ее подъ руку Иванъ Тихонычъ и отвелъ въ сторону. Я сѣлъ рядомъ съ Владиміромъ Михалычемъ, сердито пыхавшимъ папироской.