Кого-то нѣтъ, кого-то жаль....
Впечатлѣніе такое, будто гдѣ-нибудь въ дачномъ мѣстѣ около Петербурга, на развалинахъ сгорѣвшаго лѣтняго театра. Случалось вамъ видѣть такое?.. Была, скажемъ, въ прошломъ году на станціи Баламутовкѣ аховая труппочка любителей, кутила, лѣнтяйничала, безобразничала, прогорѣла и наконецъ вовсе сгорѣла -- и вообразите: въ самый день праздника мѣстной пожарной дружины! И вотъ въ этомъ году на пожарищѣ только и торчатъ обуглившіяся стѣны; раскрылась вся сцена съ рухнувшими колосниками съ намалеваннымъ тряпьемъ; зіяетъ не покрытая суфлерская дыра, и у самаго входа красуются облупленныя афиши... А вокругъ на припекѣ нѣмая пустота... И жарко-то, и лѣнно, и противно...
Въ Фьезоле все облагородила цвѣтущая земля. Она насадила вокругъ развалинъ цѣлые кусты голубой медуницы, а по расщелинамъ -- пучки маргаритокъ. Тишина, но тишина живая... Слышите: потрескиваютъ молодыя цикады? Видите: пчелы собираютъ медъ и порой откуда ни возьмись взлетаютъ цѣлой пригоршнею бѣлыя бабочки,-- точно клочки любовнаго письма!.. А вонъ и козелъ -- здѣсь ему, рогатому персонажу первичнаго театральнаго дѣйства, почетъ и уваженіе!.. Вотъ пестрыя, хохлатыя куры... И наконецъ, откуда-то, словно изъ античнаго люка, появляется все тотъ же толстый баринъ и въ изнеможеніи опускается на обломокъ дорической капители...
Онъ безпомощно машетъ мнѣ рукой и снимаетъ шлемъ...
-- Ни буфета... ни простой какой будки съ лимонадами! -- жалyется бѣдняга.
И потомъ внезапно и грозно вопрошаетъ проводника:
-- Буфетъ у нихъ былъ?
Грекъ растерянъ.
-- У кого, синьоръ?
-- У кого? Ну, конечно, у тѣхъ вотъ, чей театръ былъ... Какъ, бишь, ихъ тамъ? У грековъ, что ли... У филистимлянъ?..