Дождавшись вѣтра, я пустился на доскѣ но заливу, а за неимѣніемъ веселъ, я употребилъ свои руки и ноги, и лежа животомъ на доскѣ, плылъ но заливу. Но доброта и простота забывчивы, или это уже такъ свойственно человѣку, потому что и все это испыталъ тогда на себѣ,-- и хотя въ этомъ заливѣ я видалъ разинутыя пасти акулъ, руки мои и ноги легко могли бы сдѣлаться жертвою этихъ жадныхъ морскихъ животныхъ, но къ счастію эта моя безпечность осталась не наказанною. Черезъ нѣсколько часовъ доска доплыла со мной до берега острова; я тотчасъ же сбѣжалъ съ ней и соскочилъ на прибрежье острова, гдѣ провелъ остатокъ дня и ночь. На слѣдующее утро, съ восходомъ солнца, я оставилъ прибрежье, пустился на изслѣдованіе этого острова, и пробылъ почти цѣлый день въ ходьбѣ.
Вечеромъ я вышелъ уже къ этому сосновому лѣсу, и не нашедши для себя удобнѣе этого мѣста, я рѣшился навсегда остаться здѣсь. Этотъ лѣсъ -- всегдашняя моя житница, потому что я тутъ безъ большаго труда нахожу эти питательные коренья, которые мы съ тобой сейчасъ ѣли.
Конечно, они не скоро могли попасться мнѣ подъ руку, но нужда чего не дѣлаетъ; о чемъ ты уже отъ меня и слышалъ, да и мнѣ къ этому уже не привыкать было стать; но не смотря на все это, я все-таки могъ болѣе находить питательныхъ для себя вещей, хотя иногда и довольно приходились они мнѣ не по вкусу; но я тебѣ еще разъ скажу, что голодный человѣкъ, а иногда въ такомъ положеніи, въ какомъ находился я тогда, не много будетъ въ томъ разбирать, за то теперь живу себѣ такъ сказать припѣваючи, и довольно похорошѣлъ противъ прежняго; но еслибъ ты тогда посмотрѣлъ на меня, то убѣжалъ бы отъ меня, какъ отъ ужаса; признаюсь тебѣ, другъ мой, я самъ чуть не испугался во время плаванія моего по заливу, увидавъ свою тѣнь въ водѣ, и не свалился въ воду, вообразивъ себя за одного изъ мертвыхъ шкиперовъ, погибшихъ въ водахъ этого моря. Къ климату я давно уже привыкъ, и если когда онъ и имѣетъ вліяніе на мое здоровье, и бываетъ не подъ силу, или жарокъ, или слишкомъ холоденъ ночью, то отъ перваго я имѣю подъ рукой воду, ухожу на взморье, гдѣ и купаюсь, а если залѣнюсь, то сижу внутри своего жилища, гдѣ, не смотря на сильный зной внѣ, тамъ очень прохладно; для защиты отъ послѣдняго у меня наготовлены большія вязанки хворосту, высушеннаго на солнцѣ; но это удовольствіе получилъ я не вдругъ, потому что не зналъ, какъ и чрезъ что добыть огня.
Въ это время солнечный лучъ проникъ сквозь трещину, замѣняющую окно въ нашу пещеру, гдѣ я слушалъ разсказъ островитянина, сидя съ нимъ рядомъ. Густой, яркій лучъ смѣшавшись съ полусвѣтомъ нашего жилья, довольно былъ живописенъ для моего глаза; почернѣвшія отъ копоти стѣны пещеры, отъ разводимаго въ углу ея огня, въ эту минуту приняли какой-то блестящій темно-дикій колоритъ.
-- "Ну, вотъ и непогода утихла! воскликнулъ островитянинъ, прервавъ свой разсказъ, и солнце уже вернулось на полдень!" Въ это время раздался ударъ пушечнаго выстрѣла.-- Ну, видно твой экипажъ находится еще въ бухтѣ!...
Не смотря на то, что я довольно былъ заинтересованъ разсказомъ и съ любопытствомъ ожидалъ услышать окончаніе этого разсказа, но услышавъ пушечный выстрѣлъ, я вздрогнулъ отъ радости, и не могъ утерпѣть, чтобы не воскликнуть: "Однако я готовъ уже въ путь! "
-- Не спѣши, мой другъ! сказалъ мнѣ островитянинъ,-- передъ вечеромъ ты непремѣнно будешь на палубѣ твоего судна!
Окураженный этими словами, я совершенно успокоился, и чтобы завязать и начать опять прерванный разговоръ съ островитяниномъ, я спросилъ его:
-- А сколько времени вы жили на томъ первомъ каменномъ мысѣ или скалѣ?
-- Лучше скажи, скитался! перебилъ меня мой знакомый, улыбнувшись.