З.Гиппиус с ним воевала; и даже едва не разрушила "блок", когда ее статью о поэзии Блока Булгаков решительно не пропустил.
-- Боря, вы бы могли нам писать то и то-то, кабы не Булгаков; с ним -- каши не сваришь.
Через два уже года Булгаков явился в Москву, став профессором и заведясь у Морозовой; тогда Рачинский жундел:
-- Паф: Булгаков! Он -- все понимает; он -- тонкая -- паф-паф-паф -- штука... Борис Николаич, -- паф-паф!.. -- Мережковским не верьте: Булгакову верьте... Он... -- паф-паф-паф-паф!".}
И -- да: о Булгакове я изменил свое мнение, встретясь в Москве с ним; меня поражал удивительными бросками не значащих фраз, открывавших картину глубоких, конкретнейших переживаний, в которых мы жили; но верить ли им? Он же явный -- "профессор": и явный догматик; а -- вот ведь: меж почтенными мнениями выюркнет яркое замечание о Достоевском: меж двух гололобых камней расцветет голубой преконкретный цветок; и цветком расцветал его взор меж двумя прерассеянными вперениями черно-карих глаз в точку абстракции. Поразило, как быстро освоился он с уголками Москвы, где-нибудь в переулках Арбата, не видных другим из отряда "солидных" законодателей московского мнения, как он активно и молодо реагировал словом на все молодое.
-- Не наш ли Булгаков?
Казался он "нашим", не "что" своих догматов, -- в "как" подстелающем их; в перекличке тональностей восприятия фактов сознания; постепенно открылись: его восприимчивость к атмосфере духовных исканий Москвы, удивительные реакции на поветрия скрытых болезней и дующих ветерков благодати, Москву овевающих.
Виделся, все-таки, -- воин -- боец, сжавший меч догматизма, чтобы им, где последняя крайность пришла, -- размахнуться; и вот, тоже разница в действии ратном: Бердяев всегда шел -- за нас; против нас; Булгаков не шел против нас иль за нас; он всегда в "нас" боролся за то иль иное в "нас"; против того иль иного -- в "нас"; явно стремился в противо-действии и со-действии оказаться в ландшафте сознания, а не на карте ландшафта; старался ландшафт культивировать он, где возможно; Бердяев старался тончайшей рапирою диалектики по всем правилам фехтования -- проткнуть всю карту ландшафта.
В года уже более поздние Булгакова я горячо полюбил; и вот именно -- очень горячее чувство внушал он (не сразу); всегда вопреки очень многим различиям в идеологии; после я понял: идеология -- пустяки для Булгакова; и убедился -- опять-таки после: идеология для Бердяева -- все: ею весь начинается он; ею он и кончается; а для Булгакова действенен опыт, хозяйство сознанья, "София" {См. особенно его кн. СВЕТ НЕВЕЧЕРНИЙ (M., 1917) и отчасти ФИЛОСОФИЮ ХОЗЯЙСТВА (М., 1912). Полная библиография его трудов дана в ПАМЯТИ о.СЕРГИ Я БУЛГАКОВА (Париж, 1945, составитель Л.Зандер).}; идеи логические для него только щит, защищающий то, что проверено опытом; ради "идеи", порою абстрактной, Бердяев, несущий тяжелое бремя своей государственной философии, -- бьет человека, его от себя отшибая; Булгакову -- все человек; между тем: человека как такового идейно готов засадить он в застенок из догматов там, где идейно Бердяев все делает, чтобы разбить в человеке футляр догматизма; но "философия свободы" Бердяева -- в голове у Бердяева {Н.А. Бердяев. ФИЛОСОФИЯ СВОБОДЫ. М., изд. "Путь", 1911.}; в сердце же -- догмат, застенок; обратно: свободой пылает живое, любовью обильное сердце Булгакова, а в голове догматизм; я Бердяева ощущаю какою-то грустною, сострадательною любовью (все кажется мне, что ему очень трудно). Булгакову -- сострадать? Нет: он счастлив избытком любви и конкретнейших радостей; в жизни всегда он, хотя убегает в "пустыню", чтоб там развести вкруг себя цветники; Бердяев -- вне жизни; на кончике он языка проповедует волю к цветению, к творчеству, а на скучнейшее заседание он убежит из любого конкретного общества.
-----