Зима 1907-1908 годов мной отмечена участием в заседаниях московского философско-религиозного общества, завоевавшего много симпатий в Москве: к нему близко примкнули: Бердяев, проф. Е.Н. Трубецкой; действовали: В.Ф. Эрн, Г.А. Рачинский и В.П. Свенцицкий, не исключенный еще; здесь бывали священники: Добронравов, Арсеньев, Востоков и Фудель; являлися: Новоселов, Кожевников, Громогласов, Флоренский, Покровский, П.Астров; естественно: складывалось ядро общества, организовавшее ряд интереснейших заседаний -- на протяжении десяти лет.
Рачинского выбрали председателем; и заседания были действенным священнодействием для него; покраснев, яро вспыхивая папиросой, блистая очками из вывертня рук и подергивая седую бородку, торжественными аллелуями он снаряжал корабль странствования заседания; и -- торжественно аллелуя в конце: в каждом "слове" Рачинского был непременно какой-нибудь громкий возглас: "Дориносима чинми", "Святися, святися Новый Иерусалиме", "Вначале бе Слово" и т.д. Заседания вел он прекрасно; но многие добродушно подсмеивались над торжественным тоном Рачинского, и над контрастом, который являли его суетливые, быстрые, нервные жесты; он был суетен; в перерывах носился летком по набитому публикой залу с предлинною записью оппонентов, которою шелешил, и бача направо, налево и прямо, выхватывал из толпы подхохатывающего Турбина иль выуживал благоглавого Н.А. Бердяева -- за руку:
-- Вы понимаете, Николай Александрович?
И Бердяев, тряхнув ассирийской копной черных, длинных кудрявых волос, поднимал на него подсинь глаз, улыбаясь и дергаясь; Г.А. Рачинский, взмигнувши и пфыкнувши дымом, седою бородкою, поджав руки по швам, пролетал как-то боком меж трэнов, меж ряс, пиджаков, косовороток -- ко мне:
-- Понимаешь -- вы понимаете? -- он бойчил перекуром мне в нос, -- выпускаю Евгения Николаевича Трубецкого; после -- Бердяева, ну а потом...
-- Выпускаю я потом тебя, Ницшеанского пса...
-- После скажет -- Булгаков...
-- Для равновесия выпущу после я... -- отбойчит от меня; и -- взыграется около С.Н. Булгакова он:
-- Я выпускаю вас после Белого; для равновесия. И наткнется на Эллиса:
-- Ничего смешного, Лев Львович, -- и не было: ну чего вы смеялись?