Так слова разрубались словами "бердяинок"; тело живой сочной мысли, кроваво разъятое оргией мысли, рубилось на мелкие части; и далее: приготовлялись "котлеты" бердяевских мнений; и дамы кормились "котлетами" этими, потчуя всех посетителей ими; от этих "котлет" уходил; и бывали периоды даже, когда я подолгу не шел на квартиру Бердяева, зная беспрокость общения с ним.
Н.А. Бердяев порой говорил нестерпимые, узкие, крайние вещи; но сам был не узок, а крайне широк, восприимчив и чуток, мгновенно вбирая идеи до ощущения "внутреннего воленья": "Довольно: ты -- понял уже".
И тогда над мыслителем, или течением мысли, искусства, политики ставился крест: крестоносец Бердяев, построивши стены из догмата, сам становился на страже стены, отделившей его самого от хода им понятой мысли; себя он обуживал; пылкое воображенье Бердяева воздвигало химеру фантазии; эту химеру оковывал догматом он; оковав, никогда не вникал, что таилось под твердою оболочкою догмата; оборотною стороной догматизма его мне казался всегда химеризм; начинал он бояться конкретного знания предмета, проводя химеру в конкретном; и с этим конкретным боролся химерою, отполированною им под догмат: совсем химерический образ больного Гюисманса оказывался догматически бронированным (бронированным Церковью); Штейнер, конкретный весьма, -- принимал вид химеры {Бердяев "против Штейнера" -- см. ст. ТИПЫ РЕЛИГИОЗНОЙ МЫСЛИ. I. Теософия и антропософия. -- "Русская Мысль", 1916, No 11, с. 1-19 (вторая пагинация). См. также САМОПОЗНАНИЕ (2-е изд., с.217-220, и СМЫСЛ ТВОРЧЕСТВА (2-е изд., с.84-85, 348-349).}; тогда объявлял он крестовый поход против страшной химеры фантазии, дергался, вспыхивал, что выстреливал градом злощастных сентенций, гарцуя на кресле, ведя за собою послушных "бердяинок" приступами штурмовать иногда лишь "четвертое" измерение зренья, и вылетал он в трубу (в мир астральный) чудовищных снов: он -- кричал по ночам; мне казался всегда он утонченным субъективистом от догматического православия, или обратно: вполне правоверным догматиком мира иллюзии.
Но импонировал в нем очень-очень большой и живой человек, преисполненный рыцарства, честный, порой независимый -- просто до чертиков.
Даже не помню, когда начались забегания мои к Н.А., кажется, с осени 1907 года, когда проживал близ Мясницкой он; помню: потягивало все сильнее к нему; обстановка квартиры его располагала к кипению мысли; и милые, интересные разговоры с Л.Ю., ставшей мне очень близкой тогда.
Сам Бердяев за чайным столом становился все ближе и ближе; мне нравилась в нем прямота, откровенность позиции мысли (не соглашался я в частностях с ним); нравилась очень улыбка "из-под догматизма" сентенций, и грустные взоры сверкающих глаз, ассирийская голова; так симпатия к Н.А. Бердяеву в годах жизни естественно выросла в чувство любви, уважения, дружбы.
Мережковские, Риккерт, Бердяев, д'Альгеймы, неокантианцы, Шпетт, Метнер, -- влияния сложно скрещивались, затрудняя работу самосознанья; Бердяев был близок по линии прежнего подхождения к Мережковским; идейное отдаленье от них приближало к Бердяеву; а с другой стороны: мне общение с Метнером, Шпеттом вселяло порою жестокую критику по отношению к "credo" Бердяева; Шпетт {Шпетт (или Шпет), Густав Густавович (1879-1940?) -- философ, проф. Московского ун-та, переводчик. Вице-президент Российской академии художественных наук (РАХН, затем -- ГАХН) в 1923-1929. Арестован в 1934 г. В октябре 1937 вторично арестован, получил "10 лет без права переписки". Его семья уверена, что настоящая дата его смерти не 1940, а 1937. О нем см. МЕЖДУ ДВУХ РЕВОЛЮЦИЙ. Л., 1934, с.305-311.}, почитатель Шестова, в те годы всегда направлял лезвие своей шпаги на смесь метафизики с мистикой у Н.А.; и говаривал мне:
-- Мистика не должна рационализироваться в мысли; стихотворение -- мистика; гносеологический трактат -- философия. Смешивать их -- допускать стиль нечеткости.
В доме Бердяева встречен был ласково я; если мне было многое чуждо в бердяевском "credo", то "credo" мое было вовсе не чуждо Бердяеву; в сложном скрещеньи путей, выволакивающих вагоны культуры из гибнущих местностей быта и жизни, имелся и поезд, быть может товарный, но все-таки поезд; он значился, вероятно, в бердяевском расписании поездов: "Поезд новых прогнозов искусства"; и направлялся через центральную станцию, "Ego" Бердяева, в град им увиденной жизни; на станции "Мировоззренье Бердяева" строгий начальник движений, Н.А. Бердяев, встречал и меня; в ту минуту, хотел или нет -- все равно, я был в сфере владычества государственных отправлений его философии; и под дозором его догматической жандармерии все неприятные выходки против меня глупых критиков, или несносная брюзготня престарелых профессорш, преглупо мне портивших кровь, запрещались строжайше; вагон моей мысли подкатывал к гладкой платформе; на ней поджидал благосклонный начальник движения, Н.А. Бердяев, и всем своим весом философа (веским пером, громким словом) произносил мне:
-- Добро пожаловать! {"...Андрей Белый, человек больших дарований. Временами в нем чувствовались проблески гениальности. /.../ С А.Белым у нас были странные отношения. У меня была к нему симпатия. Я очень ценил его романы "Серебряный голубь" и "Петербург", написал о них две статьи, в которых даже преувеличил их качество. А.Белый постоянно бывал у нас в доме, ел, пил и даже иногда спал у нас. Он производил впечатление друга дома. Со мной он постоянно соглашался, так как вообще не мог возражать в лицо. Потом внезапно на некоторое время совершенно исчезал. В это время он обыкновенно печатал какую-нибудь статью с резкими нападениями на меня, с карикатурными характеристиками меня" (САМОПОЗНАНИЕ, с.223-224). Имеются в виду статьи-рецензии Бердяева: РУССКИЙ СОБЛАЗН. По поводу "Серебряного голубя" А.Белого. -- "Русская Мысль", 1910, No 11, с. 104-115, и АСТРАЛЬНЫЙ РОМАН ("Петербург" А.Белого). -- "Биржевые Ведомости", 1 июля 1916, No 15652 (перепечатано в кн. КРИЗИС ИСКУССТВА, 1918). Бердяев имеет в виду статью Белого против него: КАМЕННАЯ ИСПОВЕДЬ. По поводу статьи Бердяева "К психологии революции"[ "Русская Мысль"" июль"]. -- Журн. "Образование", 1908, No 8, с.28-38. В "Раккурсе дневника" (ЦГАЛИ) Белый писал: "...тем не менее меня [Мережковские] втравливают в грызню, и я пишу [в августе 1908 г.] яростную статью против Бердяева..."}