Жест доброй встречи, и грустной улыбки, пожатье руки, -- непосредственно как-то притягивал поезд мыслительных странствий моих в его сферу; и кроме того: ко мне лично Н.А. относился прекрасно; от этого стали все чаще чаще мои забеганья к нему в эту вьюжную зиму.
Возвраты домой от Бердяева воспоминанием связаны с вихрем метелей; бежанье мое по кривейшему переулку Мясницкой связалось с бежаньем в московских неделях; недели звенели; недели летели; недели оделись в метели; и чуялись в звуках легчайшие свистени философической истины; а атмосфера, казалось, была лишь хлопчатою массой валившего снега, где в белом волненьи, пролуненном мутно, неясно вычерчивалась тень заборчика, выпертого между двух переулков скрещеньем неяснейших абрисов белых и желтых домов.
И тумбы сидели окаменелыми нищенками по краям тротуара, где не могли б разойтись трое встречных; сидели и кланялись мне.
БУЛГАКОВ1
1 Из "Воспоминаний", т.III, часть II (1910-1912) -- ГПБ, ф.60, No 15 -- этот отрывок был пропущен при публикации в "Литературном наследстве", т.27-28, 1937.
Совершенно другой род отношений устанавливался между мною и С.Н. Булгаковым; несмотря на всю разность наших позиций, -- С.Н. ласково, так сказать, меня обволакивал, вслушиваясь в каждое мной произносимое слово, которое переводилось им тотчас же на собственную позицию; Бердяев же не слушал меня, а как бы демонстрировал.
К Булгакову в то время меня тащили с одной стороны Гер-шензон, а с другой Г.Рачинский.
-- "Понимаете, понимаешь..." паф-паф, "Борис Николаевич" -- паф-паф -- обкурял меня папиросами Рачинский, -- "Сергей Николаевич" -- паф: "человек удивительный! Его надо..." -- паф-паф!
Часто видел я на заседаниях религиозно-философского Общества, как Булгаков склонялся внимательным ухом к Рачинскому, морща лоб и вперяясь перед собой строгими, похожими на вишни глазами; Г.А. Рачинский, бывало, лопочет, обфыркивая его дымом; он же качается покатыми плечами своими, в застегнутом на одну пуговицу сюртуке, и загорается своим очень крепким румянцем на крепких щеках; в Булгакове поражала меня эта строгая серьезность и вспыхивающая из-под нее молодая такая, здоровая стать; впечатление от него, будто ты вошел в свежий, стойкий, смолистый лес, где несет ягодою и хвоей; бывало, слушает; глаза бегают; вдруг сделают стойку над чем-то невидимым; разглядит, и уж после, твердо отрезывая рукою по воздуху, начинает с волнением сдержанным реагировать голосом, деловито и спешно; он по типу мне представлялся орловцем; приглядываясь к жизни религиозно-философского Общества, понял я, что Общество это и есть Булгаков, руководящий фразерством Рачинского; что он нарубит рукою в воздухе Г.А. Рачинскому, то тот и выпляшет на заседании; идеологически Булгаков был мне далек и враждебен; но "стать" его мне импонировала; была пленительна его улыбка, его внимательность к моим словам о поэзии, упорное желание понять в Блоке, о котором он много со мною говорил, его поэтический опыт; отношение Бердяева к поэзии было "светским"; Бердяев, так сказать, гумировал новые стихи; и чем более они эпатировали, тем более они ему нравились; для Булгакова понять опыт стихов было делом серьезным.
Я потому касаюсь этих, выросших тогда передо мною "религиозных философов", что во время моего пребывания в Москве их ко мне парадоксально подтаскивала ситуация интересов "Пути", с деятелями которого стал я водиться; мусагетовцев же стал избегать.